Вверх

Вы здесь

ЛУЧШИЕ РАБОТЫ УЧАЩИХСЯ – ПОБЕДИТЕЛЕЙ ОБЛАСТНОГО КОНКУРСА «ПАМЯТЬ СЕРДЦА» (Из воспоминаний узников фашистских концлагерей и г

ЛУЧШИЕ РАБОТЫ УЧАЩИХСЯ – ПОБЕДИТЕЛЕЙ ОБЛАСТНОГО КОНКУРСА «ПАМЯТЬ СЕРДЦА»

(Из воспоминаний узников фашистских концлагерей и гетто)

КИШКО РЕГИНА ИЛЛАРИОНОВНА

1929 года pождения, уроженка д. Сарапоны Поставского района Витебской области

«ВОЙНА ОТОБРАЛА ДЕТСТВО И ЗДОРОВЬЕ…»

Когда началась война, Регине было 12 лет. В октябре 1943 года немцы сожгли всю деревню, собрали продукты, скот для отправки в Германию. Брат и сестра Регины успели убежать в лес, мать лежала в больнице, а ее и вторую сестру посадили в телегу, отца заставили гнать скот. Дорога проходила через лес, поэтому некоторым удалось убежать. Людей пригнали на станцию Лынтьпу. Сначала в вагоны грузили самых крепких, потом всех остальных. Де­вочкам повезло: они попали в один вагон. Людей, перегонявших скот, отпускали, но отец, увидев дочерей в вагоне, попросился в поезд. Их привезли во Франкфурт­на­Одере, там уже ждали так называемые «хозяева». Они сначала выбирали самых крепких и здоровых, затем делили всех остальных. Девочки и их отец попали к одному хозяину. Их группу загрузили в машины и перевезли в лагерь рядом с городом Нойс.

Лагерь был окружен оградой с током. С двух сторон протекали реки. Всех расселили по баракам. Жили семьями, холостяки отдельно. Бараки были деревянные, на сваях. На работу возили на кофейную фабрику, хозяином которой был немец Корн Франк. Работали каждый день по 5­6 часов, кроме воскресенья. Утром давали чай и кусок хлеба толщиной в два пальца. Потом везли на фабрику. В обед кормили баландой – вода со шпинатом. Вечером могли покормить опять баландой, а могли вообще оставить голодными. В субботу вечером выдавали три картошины в мундире и кусок хлеба, которые нужно было растянуть на все воскресенье.

Регина Илларионовна до сегодняшнего дня помнит, как они, полуголодные, работали у станков, а перед глазами мелькали пакетики в голубой горошек. Дети часто теряли сознание, их переносили в лазарет для поправки и снова отправляли работать. И так каждый день. Не было даже умывальников, ходили грязные, в рваной одежде.

С наступлением советских войск лагерь начали бомбить. Во время налетов авиации открывали ворота и все бежали на фабрику в бомбоубежище, которое находилось за 1 км от лагеря. Очень страшно было возвращаться обратно, очень много человек погибало. Когда лагерь разбомбили окончательно, всех забрали на фабрику. Стали жить в подвале.

1 марта 1945 года оставшихся в живых собрали вместе и куда-­то погнали. Месяц и 4 дня тысячи людей шли неизвестно куда, многие умирали. Тех, кто пытался убежать, расстреливали. Через некоторое время конвой бросил пленников. Люди разбились на группы, каждый выживал, как мог. Девочки с отцом в группе из 23 человек ходили по полям, собирали гнилую картошку, варили в касках молодую крапиву и щавель, прятались от немцев.

Спустя некоторое время пришли в деревню, где их приютила одна семья. Освободили 4 апреля 1945 года американцы, которые уничтожили немецкий расчет. Бывших пленников увезли в какой­-то город. Всех русских поселили на вокзале, который охраняли американцы. Через 3 месяца пришел приказ о передаче всех освобожденных русских советским войскам… Война уже давно закончилась. Но ее рубцы и шрамы до сих пор не зажили на сердце. Война отобрала детство, здоровье, но Регина Илларионовна не потеряла оптимизм, человечность и веру в то, что все будет хорошо.

Воспоминания записаны в 2004 году группой учащихся Александрийской СШ Шкловского района (руководитель – Иванова А.Е.).

ШАПЛЫКО НИКОЛАЙ СЕМЕНОВИЧ

1934 года рождения, уроженец д. Хоромцы Октябрьского района Гомельской области

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Мне было всего семь лет, когда началась война. Помню, жители деревни, чувствуя нарастающую опасность (приближался фронт), стали покидать родное село. Думали укрыться от бед, а они только начинались. Отец погрузил нас на телегу и вывез в лес, где вместе с соседскими мужчинами построил шалаш из веток. Будучи убежденными, что их семьи в безопасности, они ушли в партизаны. Остались женщины, старики, дети. Однажды все почувствовали запах гари. Со стороны села валил черный дым. Старики после говорили, что сожгли из нашей и соседних деревень человек 400, а, может быть, и больше. В огне погибли мои бабушка и дедушка.

После была устроена облава на людей, которые скрывались в лесу. Схватили мою мать и двух сестер (1936 и 1939 годов рождения). Мне со старшим братом (1932 года рождения) удалось убежать и скрыться в лесу. Потом и нас поймали. Моя мать все время ждала нас: как только людей гнали, она встречала. Пригнали нас с братом и другими людьми в деревню Заболотье. Не помню, сколько там находились. Затем всех нас погрузили на машины и вывезли в поселок Рудобелка (теперь – поселок Октябрьский), высадили в чистом поле около реки Неротовка. Здоровых женщин и мужчин отогнали в сторону, всех остальных женщин с малыми детьми – к берегу. Прибыла группа солдат в составе 10­15 человек с автоматами, а потом группа солдат с лопатами. Люди стали молиться, плакать. Немцы не спешили, попивали из фляжек шнапс. Это промедление и спасло нас. Из поселка Рудобелка прибыл верховой, переговорил, видимо, со старшим. После этого группа солдат с автоматами ушла. Все мы ожидали смерти, но все-­таки она нас миновала.

Нас погнали в неизвестном направлении, как стадо. Отстающих пристреливали. Многие матери бросали своих детей в надежде, что малышей не заметят и им удастся бежать. На протяжении 35 км от г.п. Рудобелка до г.п. Озаричи немецкие боевые машины давили людей, когда им надо было проехать.

Нас пригнали под Озаричи в концлагерь, который представлял собой заболоченную местность, обнесенную колючей проволокой. Территория вокруг была заминирована. На дворе стоял март месяц. Было холодно, шел снег. Сидели под открытым небом. Разводить огонь не разрешалось.

Мы, маленькие узники, выжили только благодаря заботам мамы. Спать меня с братом она укладывала по краям, а младших сестренок посередине, а чтобы нам было теплее, заставляла поворачиваться ночью во время сна. Одежда на всех была постоянно мокрой, потому что вокруг было болото. Мать снимала с нас мокрые тряпки, обматывала их вокруг своего тела. За ночь они подсыхали, а потом одевала на нас.

Из-­за голода, холода, сырости, тифа многие умирали. Мерт­вых определяли по глазам, а еще по тому, что человек не поднимался и его заносило снегом. Мы ложились спать между трупами. Было страшно, зато теплее, все же не в воде лежать. Бегать по лагерю мать нас не отпускала, однако мой брат иногда куда-­то отлучался. Однажды ему повезло: принес буханку мерзлого хлеба, который немцы разбрасывали обреченным на смерть…

Спасение от мучительной смерти пришло внезапно. Ночью стала слышна артиллерийская канонада, стрельба, взрывы. Обычно ощущалось присутствие немцев, была слышна немецкая речь, сейчас же все стихло. Мы увидели, как недалеко от нас кто­-то стал резать колючую проволоку. Оказалось – наши солдаты. Помню их слова: «Товарищи! Теперь вы свободны!» Все стали плакать, обниматься…

Солдаты нас предупредили, что надо идти цепочкой по одному, потому что все кругом было заминировано. И мы пошли. По сторонам видны были фрагменты человеческих тел. Так мы двигались километров пять. Нашли сарай без крыши, разожгли костер, потом увидели какие­-то бурты, думали, что там картош­ка или бураки, очень хотелось есть. Стали их раскапывать, а там трупы…

Переночевали. Отправили нас в Домановичи. А домой добрались только через две недели.

Воспоминания записаны в 2004 году Пашкевич Марией, ученицей 10 класса Лобановского КШС Чериковского района.


ЗАЛИВАКА МАРИЯ ЗАХАРОВНА

1926 года рождения, уроженка д. Рогалино Чериковского района Могилевской области

ЭТОГО ЗАБЫТЬ НЕЛЬЗЯ

В марте 1943 года деревенский староста принес в семью разнарядку: двух девочек­-подростков от каждой семьи нужно отправить на работу в Германию.

В Кричев на станцию нас везли на подводах. В вагоны так напичкали, присесть можно было с трудом. Все бросились расширять щелки между досками вагона, в кровь изодрав пальцы, – так до смерти хотелось еще раз увидеть свое, родное. Чем быст­рее мелькали столбы, тем дальше товарняк увозил от дома.

В Германии Мария попала в семью. Стирала, убирала, кормила скотину, присматривала за лошадьми, гусями. Хлеба не давали никогда, только 2­3 водянистые картофелины. Больше всего несчастной девочке доставалось от матери молодой хозяйки. Работу она принимала с костылем в руке, тяжесть которого Марии не раз пришлось испытать на себе. Воскресенье для Марии было воистину святым: ей разрешалось посетить тех, кто был принудительно угнан в трудовой лагерь.

В лагере немцы разбрасывали листовки, в которых говорилось, чтобы русские прилежно работали на своих хозяев, ведь на родине их не ждут, а считают предателями, поэтому там их ждет расстрел. Но были и другие: из них Мария узнала, что гонят немцев, бьют и недалеко до Победы. После всего этого девушка решилась на побег. Но ее выдал старый немец. За попытку убежать Мария получила два месяца трудового лагеря, а затем ее передали другому хозяину, владельцу брачного агентства где­то под Потсдамом. Новый хозяин вовсе не считал Марию за человека. Она обязана была в любое время суток быть на ногах. Чуть что не так сделала – здоровенный бизун, кружка воды с солью и темная каморка. Снова хотела сбежать, но приставленная к ней немка выследила. Высекли так, что живого места не было. А вскоре за строптивый характер Марию отправили в тюрьму. Ядовитой краской вытравили номер 117, а затем вызвали в комнату для наказаний. Два здоровых мужика избивали здесь заключенных плетками. Мария выдержала до счета девять, а потом провалилась в бездну. Очнулась она от чьих-­то стонов. С трудом открыв глаза, увидела молодого парня. Спина его была почти раскроена надвое: белели обломки ребер, дышало легкое. Собрав остатки сил, парень сказал Марии, что он из Днепропетровска, зовут Михаилом Владимировским, в потсдамскую тюрьму попал за то, что убил надзирателя, который издевался над людьми: включал пластинку с русскими мелодиями и гонял с нагруженными кирпичами по кругу, как в цирке. Гоготал. Кто спотыкался – пристреливал. Михаил, пробегая мимо, опустил железную болванку на голову мучителя...

Здесь, в Потсдаме, его приказали засечь плетками. Присудили полторы сотни ударов. Такой «нормы» он не выдержал... После избиения Марию бросили в «одиночку». Перед этим несчастная вроде бы уловила, что ее обвиняют в шпионаже и подстрекательстве. В камере можно было только сидеть, настолько тесным оказалось помещение. Еды не давали, а ставили железную банку с водой. Сколько пробыла там, она не помнит. Пришла в себя в «общаге» от русского говора, который сначала приняла за кошмар. Соседями оказались радистка со сбитого самолета и украинка со смешной фамилией – Цырульник. Последняя показала в лагере русскую листовку, думая приободрить заключенных, но кто-­то известил немцев о крамоле. Чуть позже украинку на глазах у всех засекли бизунами, голова несчастной откатилась в сторону. Мария со дня на день ожидала подобной участи…

Все чаще и чаще бомбили. Не передать, с какой радостью заключенные ожидали воя сирен. В такие минуты никого не били, не стреляли, не вешали: обслуга укрывалась в бомбоубежище. Однажды сирены выли сутки напролет, бомбы взрывались одна за другой непрерывно, а потом наступила жуткая тишина. Ни охранников, ни криков в экзекутской, ни «показательных» издевательств в тюремном дворе. А когда дверь камеры открылась, то Мария подумала, что сошла с ума: на пороге стоял солдат в пилотке со звездочкой. Сказал просто: «Здорово, сестренка!», а она свалилась ему в беспамятстве под ноги. Узников регистрировали во дворе. Женщина, записывающая данные Марии, едва сдерживала слезы: сколько же пришлось пережить пятнадцатилетнему ребенку за два года на чужбине! Вытянулась, как свекла в подполье, а вот стрелка весов застыла на отметке 32 килограмма. В темнице она провела 7 месяцев, которые показались вечностью. Домой Мария попала только осенью.

Воспоминания записаны членами совета музея боевой славы Веремейской СШ Чериковского района.


ЗЕМЛЯКОВА ТАІСА ПЯТРОЎНА

1923 года нараджэння, жыхарка в. Смолькі Касцюковіцкага раёна Магілёўскай вобласці

З УСПАМІНАЎ

22 чэрвеня 1941 года. На вуліцы вёскі Смолькі шмат народу. Раптам чуем: «Вайна!». Мужчын пачалі браць у армію. У народзе казалі, што «немец лезе на нашу зямлю». У той час мне было 18 год. Мая сям’я складалася з шасці чалавек: тата, мама, я і тры сястры.

Немцы акружылі нашу вёску, забралі кароў, авечак, свіней, а пасля пачалі браць людзей, асабліва моладзь. Нас пагрузілі на нейкую машыну зялёнага колеру, усю абцягнутую палатном. Была летняя спякота, а нас у машыне, што селядцоў у бочцы. Страшэнна хацелася піць, сохлі вусны, а вады не давалі. Машыны несліся на захад некалькі дзён. Прыехалі ў нейкі горад. Перад намі стаяў барак. Немец грозна загадаў вылазіць. Мы пасыпаліся з машыны, як гарох. Сэрца раздзіраў крык і плач дзяцей. Пачулася каманда: «Жанчыны і дзеці – у левы бок, мужчыны – у правы! Шнэль! Шнэль!»

Нас, падлеткаў, загналі ў цесны барак. Ва ўсіх каціліся слёзы з вачэй. Надыходзіў вечар, але вячэраць не было чым, і мы, галодныя, ляглі спаць. Раненька абудзілася ад таго, што было вельмі цяжка дыхаць, быццам камень ляжаў на маіх грудзях. Вокны і дзверы не дазвалялася адчыняць. Людзі спалі на нарах і падлозе. Я ніколі не забуду, як мне тады хацелася есці! Так мы прася­дзелі два тыдні. Адзін раз у дзень давалі суп з храпкі ад капусты, чарвякамі запраўлены, ды такі рэдзенькі, што я ў сваім кацялочку знайшла толькі палавіну храпкі, восем ячных крупінак і дзесяць чарвякоў. Іх мы выкідвалі. Але нам проста было дзіўна, адкуль яны бяруць столькі чарвякоў? Лыжак нам не трэба было, бо гэткі суп мы проста пілі са сваіх кацялкоў. Пасля снедання нам далі загад збірацца на работу. Пад’ехала машына, мы пагрузіліся і паехалі. Куды – не ведалі! Спыніліся перад вялікай фабрыкай. Жанчынам сказалі ісці направа, а нам, падлеткам, – налева. Жанчын павялі ў сярэдзіну гэтай фабрыкі. Нас павёў другі немец. Кожнаму была дадзена работа і загадана: каго сёння дзе паставілі, там працаваць заўсёды. Хто зменіць сваё месца, атрымае пяць бізуноў або будзе пераведзены ў 24 барак.

Бізуны і 24 барак былі вядомы нам усім. Мяне паставілі пры нейкай машыне, адкуль выходзілі нейкія трубачкі. Працавалі з васьмі гадзін раніцы да васьмі гадзін вечара. Абедзенны перапынак – адна гадзіна. У дванаццаць гадзін дня нам давалі абед, які складаўся з трыццаці грамаў чорнага хлеба з апілкамі і супу. Чарга за супам была вялікая, але я дачакалася. Атрымаўшы жаданы кавалачак хлеба, там жа і праглынула яго, суп выпіла да дна. Назаўтра пасля снедання нас пастроілі па парах і павялі па вуліцы, трымаючы правага боку. Па тратуарах нам было забаронена хадзіць, там толькі немцы хадзілі. У кожнага з нас была нашыўка на рукаве – «ОSТ». У нашым бараку кожнаму накалваўся нумар. У мяне ён застаўся на левай руцэ – 61506. Калі мы ішлі па вуліцы, нямецкія дзеці плявалі на нас, кажучы «Русіш швайн». А мы толькі сціскалі кулакі…

Каля нашага барака стаяў невялікі будынак з надпісам: «24 барак – цёплая вада». Загнаўшы ў яго людзей, зачынялі шчыльна дзверы і пускалі газ. Атручаных забіралі і кідалі ў печ, дзе трупы перагаралі на попел. Потым яго высыпалі каля нашага барака. Па гэты попел прыходзілі немкі і бралі для ўгнаення сваіх агародаў. Людзі гінулі, як мухі. Жанчын станавілася ўсё менш і менш з кожным днём. Мы, моладзь, лягчэй пераносілі голад і холад, розныя хваробы. Штодзённа з баракаў выносілі па дзе­сяць­дванаццаць чалавек. Іх грузілі на аўтамашыну, вывозілі за горад, у лес, і там закапвалі. Лагер наш быў агароджаны калючым дротам. Уверсе былі электрычныя правады. Штодзённа прыбывала па некалькі эшалонаў, больш за ўсё з яўрэямі. У лесе, недалёка ад дарогі, было раскладзена вогнішча, на якім фашысцкія каты палілі дзяцей. Яны бралі іх, як дровы, і кідалі ў агонь. Дзеці страшэнна крычалі: «Мамачка, ратуй нас!» Ад іх крыку рабілася страшна. Я дрыжала, нібы на марозе. На ўскрайку леса размяшчаўся крэматорый – вялікі, падобны на фабрыку, будынак з высокім круглым комінам, з якога вырываліся клубы сівога дыму і часам шугала полымя. Стаяў страшэнны смурод. Тут таксама спальвалі людзей. Недалёка ад лагера была саджалка. Немцы прымушалі зняволеных залазіць у сцюдзёную ваду і вядром пераліваць яе ў канаву, а потым назад у саджалку. За непаслухмянасць жорстка збівалі. Немцы сачылі, каб рабочыя нічога не маглі даставаць з прадуктаў. Аднойчы дзяўчынка Вера прынесла пачку папірос. Немцы абшукалі яе, знайшлі іх і загадалі з’есці. Вера з’ела некалькі штук, а болей не змагла. Яе моцна збілі і паставілі стаяць на каленях на вострыя цвікі.

У хуткім часе дзяцей, якіх налічвалася пятнаццаць чалавек, перавялі ў блок пад назвай «кіндэрхайм» – дзіцячы дом. Тут нас старанна агледзелі дактары. Пяць дзяўчынак, якія былі вельмі худымі і бяскроўнымі, адаслалі назад. А мяне і астатніх пакінулі. Аднойчы ў адзінаццаць гадзін дня нас павялі ў «рывір» – бальніцу. З паўгадзіны ці болей мы сядзелі ў прыёмным пакоі і чакалі. Чаго нас сюды прывялі, ніхто не ведаў. Сярод нас было некалькі зусім маленькіх дзетак, па два­тры гады, не больш. Спачатку ўзялі гэтых малышоў. Іх павялі ў асобную палату. Мы засталіся чакаць сваёй чаргі. Хутка адтуль данесліся дзіцячыя крыкі і плач. Яны то заціхалі зусім, то аднаўляліся з большай сілай. Што нем­цы рабілі з імі, я не ведала. Адно было ясна: нешта нядобрае, страшнае. Я чакала, калі паклічуць мяне... Нарэшце ўвайшла немка і назвала маё прозвішча. Я здрыганулася. Перакладчыца сказала, каб я падышла да гэтай немкі. Я падышла. Яна ўзяла мяне за руку і павяла ў палату. Там нікога не было. На стале я заўважыла шкляныя трубкі, у якіх была кроў. Я здагадалася, чаго мяне сюды прывялі. Ад страху я пакусала сабе вусны так, што з іх пацякла кроў. На вачах выступілі слёзы. «Не плач, нічога страшнага не будзе», – супакоіла перакладчыца. Мяне распранулі, узялі за рукі і павялі да стала. Я пачала ўпірацца і заплакала яшчэ мацней. Тады немка і перакладчыца схапілі мяне пад рукі і сілком палажылі на стол. Рукі, ногі, галаву прывязалі гумавымі жгутамі. Немка ў белым халаце з завязаным марляй ротам узяла шпрыц і пракалола на правай руцэ вену. Ад болю я закрычала і страціла прытомнасць. Ачуняла ў тым самым пакоі, адкуль мяне ўзялі. Вакол мяне стаялі мае сяброўкі Міля, Тома і Каця. Твары ў іх былі бледныя: яны думалі, што я не вытрымаю і памру.

Крыві бралі шмат, многія дзеці паміралі. Так загінулі двухгадовы хлопчык Толя з Барысава, Ніна пятнаццаці год, трохгадовая Галя. У больш здаровых і дужых дзяцей кроў бралі па некалькі разоў у дзень. Я была вельмі худая і знясіленая, і мяне больш не турбавалі. У канцы 1944 года да нас дайшлі звесткі, што Чырвоная Армія падыходзіць да канцлагера. Паднялася паніка. Немцы пачалі паліць дакументы, баракі, узарвалі крэматорый, пачалі вывозіць людзей. Памятаю: нас выгналі на двор і выстраілі ў калону. Пачаўся адбор. Камендант лагера Крамер, высокі, тоўсты, з лупатымі вачыма, і некалькі другіх немцаў глядзелі, можа ісці чалавек ці не. На знясіленых ён паказваў пальцам. Іх забіралі і расстрэльвалі. Я з дзвюма дзяўчынкамі стаяла і трэслася. Кожны з нас думаў, што скажа камендант? Вось дайшла чарга і да нас. Камендант зірнуў на маю сяброўку Тому, нешта буркнуў і потым паказаў пальцам на мяне. Я і Тома закрычалі і пачалі плакаць. Немка, якая стаяла побач з камендантам, штосьці сказала яму. Таўсцяк­немец крыкнуў ёй: «Не годныя!» Немка зноў штосьці сказала. Камендант зноў пачаў крычаць, але потым згадзіўся. Нас выпусцілі за вароты. Мы далучыліся да іншых людзей. З лагера чуліся крыкі, енкі, плач, выстралы. Гэта расстрэльвалі «збракаваных» жанчын і дзяцей. Гарэлі будынкі, і чорны дым клубамі ўзнімаўся ў неба. Нас пастроілі ў калону па пяць чалавек, кожнаму далі па скрынцы з нейкім грузам, і мы рушылі ў дарогу. Ісці было цяжка. Скрынкі рэзалі плечы, балела спіна. Сілы пакідалі. Я ледзь цягнула ногі. Не сцярпела і сказала Томе:

– Хоць мяне і заб’юць, але несці не буду!

– Я таксама кіну, – сказала Тома.

Мы кінулі скрыні ў канаву і пайшлі так. Трое сутак ішлі галодныя. Я так стамілася, што не магла перастаўляць ногі. Тых, хто адставаў, немцы пачалі расстрэльваць. Я ведала, што мяне таксама застрэляць, калі я адстану. I ўсё ж я вырашыла прысесці і адпачыць. Я сказала аб гэтым Томе. Яна згадзілася адпачьць разам са мной. Мы выйшлі з калоны і селі на пянёк. Мы бачылі, як адна бабуля часта падала і потым адстала. Заўважыўшы гэта, канваір нагою спіхнуў яе ў канаву. Яна стала прасіцца: «Сыночак, пакінь мяне. Я крыху адпачну і пайду...» I пачала вылазіць з канавы. Але немец нешта крыкнуў, выхапіў рэвальвер і застрэліў яе. Мы чакалі, што будзе з намі. Ён падышоў да нас і сказаў, каб мы ішлі. Але мы зрабілі выгляд, што не чуем. Ён паўтарыў свой загад другі раз. Мы не варухнуліся. Трэці раз ён крыкнуў і наставіў на нас рэвальвер. Тома закрычала: «Тасечка, я не магу сядзець! Пайду!»

За ёю ўзнялася я, і мы пайшлі. На бліжэйшай чыгуначнай станцыі нас пасадзілі на платформу і павезлі ў г. Беркенбельзен. Мы апынуліся ў другім канцлагеры, дзе было не лепш, чым у першым. Нас размясцілі ў бараках, у якіх гуляў вецер. Людзей памірала яшчэ больш. Я і дарослыя дзяўчынкі хадзілі на работу: мылі падлогу, кармілі і даглядалі дзяцей. Аднойчы я і мая сяброўка Тома пайшлі за баландай. Раптам Тома штурхнула мяне ў бок і сказала: «Паглядзі». Я зірнула і ўбачыла: адзін зняволены ў другога зняволенага, які толькі што памёр, адрэзаў вуха і стаў яго грызці. Немка, якая праходзіла міма, заўважыла гэта. Яна падбегла да мужчыны і пачала біць яго рукамі па твары. Потым павяла ў тое месца, дзе катавалі і вешалі зняволеных. Няшчаснага паставілі на калені, у зубы далі вуха, а ў рукі – дзве цагліны. Той стаяў да таго часу, пакуль не зваліўся на зямлю.

Калі англійскія войскі сталі падыходзіць да Беркенбельзена, прыйшоў загад атруціць усіх зняволеных. Страва была падрыхтавана і атручана, але яе не паспелі раздаць. У лагер уварваліся англійскія танкі. Неўзабаве прыйшоў наш ваенны чалавек, які быў з англійскімі войскамі. Ён абдымаў нас і казаў: «Канец няволі! Хутка вы будзеце на радзіме!» Якое шчасце было чуць гэтыя словы! Нашай радасці не было канца­краю. Мы абдымаліся, цалаваліся і плакалі ад радасці.

Праз два дні на машыне нас адвезлі ў дзіцячы дом для рускіх дзяцей. А яшчэ праз месяц нас адправілі ў Расію, а потым я прыехала ў сваю родную вёску Смолькі. Колькі было радасці і шчасця, калі я сустрэлася са сваімі роднымі!

Успаміны запісаны ў 2000 годзе краязнаўчым гуртком Сялецкаўскай СШ Касцюковіцкага раёна (кіраўнік Азаранка Р.Я.).

КОВАЛЕВА ГАЛИНА ГРИГОРЬЕВНА

1927 года рождения, уроженка г. Бобруйска Могилевской области

МОЯ ЛЮБИМАЯ ГЕРОИНЯ

Когда началась война, ей было 14 лет, как сейчас мне, что меня еще больше волнует. Я не знаю, смог бы я выдержать все то, что свалилось на ее худенькие детские плечики.

Ее отец, мой прадед, был рабочим на железной дороге. По заданию Бобруйского подполья собирал оружие для партизан и выполнял другие поручения. А бабушка была связной у партизан. В семье было шестеро детей, она была старшей.

Бабушке приходилось по несколько раз в день перебираться через реку Березина, доставляя партизанам нужные сведения и продукты. Зимой было легче: можно было перебежать по льду, пусть даже не очень прочному. А летом приходилось грести на лодке, рассчитывая только на свои руки. А река Березина была очень широкая, не такая, как сейчас, течение было очень сильное.

В январе 1944 года на глазах у всех немцы повесили ее отца, а ее 28 января 1944 года арестовали, допрашивали, а после отправили в Германию. Вернулась она на Родину только в 1946 году. Но и это было нелегким испытанием: все вернувшиеся считались предателями. И моя бабушка молчала всю свою оставшуюся жизнь. Она уходила от вопросов, которые мы ей задавали. Видимо, слишком нелегко ей было все это вспоминать, да и нас не хотела огорчать.

Но в 2000 году, незадолго до ее смерти, мы узнали про нее все. Бабушку разыскали немцы и пригласили в Германию. Оказалось, что она единственная оставшаяся в живых узница Равенсбрука – одного из самых страшных концлагерей. Ее интервью немецкие журналисты записали на видеокассету.

Бабушку угнали в Германию 18 февраля 1944 года. Вместе с другими заключенными ее поместили в товарный вагон и вывезли сначала в Ригу, а затем в Освенцим. Но в Освенциме группу заключенных, среди которых находилась моя бабушка, по неизвестным причинам не приняли, а отправили в Равенсбрук.

В Равенсбруке всех заключенных разделили на три группы: стариков (их сразу увели на расстрел), детей (у них забирали кровь на нужды немецкой армии) и тех, кто еще мог работать. Моя бабушка попала в третью группу. Но сразу к работе их не допустили, а около двух месяцев держали в карантине. Жили в низких сырых бараках, оборудованных двухъярусными нарами, на которых лежали матрацы, набитые человеческими волосами. Никаких перегородок внутри бараков не было, один барак был рассчитан примерно на 200 человек.

Сразу же по прибытии в лагерь у всех отобрали одежду, провели в помещение, где заключенные приняли подобие душа, выдали полосатую арестантскую одежду, даже не дав возможности надеть нательное белье. На рукаве такой одежды был написан номер. Теперь у бабушки не стало имени. Рядом с номером был изображен треугольник. Это означало, что бабушка является политзаключенной.

Подъем в лагере был в 6 утра, затем построение во дворе на 2 часа при любой погоде. Если кто­то из людей не выдерживал этого испытания и падал в обморок, то всех наказывали и продлевали построение еще на 2 часа. После этого разрешали вернуться в барак. На входе стояли две женщины, которые всех входящих били плетьми. Затем завтрак – кружка кипятка, а в обед вода с брюквой и кусок хлеба.

Я не представляю, как можно было все это выдержать, будучи такой юной в этом концлагере. На ее глазах сходили с ума матери, у которых отнимали маленьких детей, а она оказалась в такой страшной ситуации одна. Маму ей заменили чужие женщины, потому что полюбили ее и очень жалели. Как ей было тяжело видеть, как каждое утро кого­то из них уводили на смерть, на сдачу крови, кто­то просто не доживал до утра!

Долго в этом концлагере никто не выдерживал. Женщин истребляли очень быстро. Моей бабушке повезло. Ее спасло чудо. Начальнику лагеря очень понравилась длинная, шикарная бабушкина коса. Он даже приказал за ней ухаживать, чаще мыть, чтобы не завелись вши. А в один из дней подошел к ней с большими ножницами и сам срезал ее косу по уши. Оказалось, что он растил волосы для парика своей жене. После этого моя бабушка боялась, что она уже больше не нужна никому и будет следующей смертницей…

На Родину, в Беларусь, бабушка попала только в январе 1946 года. Сразу же после возвращения ее два раза вызывали в КГБ для допросов. Помогло то, что были документы, подтверждающие гибель ее отца в 1944 году за связь с партизанами. Больше бабушку на допросы не вызывали.

Невозможно описать все, что я узнал о тяжелой судьбе своей бабушки. Я пронесу это через всю свою жизнь, расскажу обо всем и покажу видеокассету своим детям и внукам. Пусть они знают, что такое мужество, терпение, героизм и выносливость. Пусть моя бабушка будет для них очень хорошим примером!

Воспоминания записаны внуком Ковалевой Г.Г., Барковским Евгением, учащимся 7 “А” класса СШ № 18 г. Бобруйска, по видеозаписи 15 мая 2000 года.

СМОЛЬНИКОВА ЗИНАИДА СЕВАСТЕЕВНА

1929 года рождения, уроженка д. Белица Жлобинского района Гомельской области

БОЛЬ ТВОЕГО СЕРДЦА

– Это было в марте 1944 года, – с глубоким вздохом начала моя бабушка. – В Белице немцы появились внезапно. Полицаи ходили по домам и выгоняли всех на шоссе. Собираясь на ходу, в мешки бросали все, что попадалось под руку. Если бы знали, взяли бы больше еды. Брат схватил мешок с жиром. Только зачем? Потом этот мешок бросили по дороге. Я, мама и брат Петя семи лет вышли на шоссе. Там были родственники с нашей улицы…

– Бабушка, а всю Белицу согнали?

– Нет, Наташа, забрали жителей нескольких улиц, в том числе и нашей. На шоссе нас погрузили в грузовые машины. Людей согнали много. У кого была большая ноша, немцы и полицаи отбирали и бросали на землю. Один мальчик стал поднимать рассыпавшееся добро... Выстрел в спину оглушил окрестность...

Бабушка говорит тяжело, медленно, словно выдавливая из себя слова... Она опускает голову и, помолчав, продолжает рассказ.

– В Жлобине на станции погрузили в товарные вагоны. В вагонах были жители деревень Белица, Лебедевка, города Жлобина. Люди стояли, плотно прижавшись друг к другу. Ехали долго... Выгрузили из поезда. Люди стали хватать свои вещи... У Пети упала фуфайка, кто­то встал на нее. Брат хотел поднять, но мама со страхом крикнула: «Оставь ее, лишь бы самим уцелеть!» Тех, кто возвращался за своими вещами, расстреливали.

Бабушка замолчала... На ее лице отразилась боль тяжелых воспоминаний. Я готова была сама расплакаться, так мне стало ее жаль.

– Нас погнали колоннами. Кругом немцы и полицаи – патрули с собаками. Шли долго... Первый лагерь располагался возле озера и был окружен высокой колючей проволокой. Мы увидели огромные железные печи, в которых жгли людей. Воздух был пропитан гарью.

– Бабушка, и вашу колонну хотели сжечь? – едва смогла произнести я.

– Бог миловал. Приехал немецкий начальник с белой кокардой, на белом коне и отменил распоряжение. Нас погнали в другое место... Ноги переставляли тяжело... Дорога была разбита колесами и гусеницами танков, вязкая грязь со снегом. Кто приседал на снег возле дороги, того немец­конвоир пристреливал. Спали на земле. Было очень холодно, огонь запрещали разводить. Кто не слушался, того расстреливали. Хотелось кушать. Дети просили: «Мама, дай поесть». Многие умирали. Родные накрывали тела близких, чем придется.

Бабушка говорит очень скупо. Мне приходится буквально вытягивать из нее слова...

– ... Погнали нас в третий лагерь. Шли целый день... Ноги проваливались в воду по колено. Холодный ветер пронизывал насквозь... Многие падали от бессилия. Помню несколько случаев, когда матери оставляли своих годовалых детей у дерева.

– Как оставляли? – опешила я.

– Авось кто подберет, – не осуждая, сказала бабушка. – Сил­то не было. Многие волочились с высокой температурой, изнуренные холодом и голодом, зараженные сыпным тифом. В третьем лагере отобрали документы. Молодых и тех, кто покрепче, отсортировали в отдельную группу для вывоза в Германию или для каких­то опытов.

– Бабушка, а убежать разве нельзя было?

– Что ты, вокруг каждого лагеря была высокая колючая проволока, по углам – сторожевые вышки с пулеметами, конвоиры с собаками, за лагерем поле заминировано, кругом леса, деревень не видно.

Я с ужасом представила эту картину. Бабушка была такого же возраста, как и я теперь. Она испытала весь этот страх. Видела, как безжалостно немцы убивают невинных людей, как умирают люди.

– Остальных отпустили идти дальше без конвоира. Кругом леса. Да и на мину нарваться можно. Шли узкой тропой... Дошли до четвертого лагеря. Повсюду лежали трупы. Часто слышалось: «Мама, мама!». Это бездомные дети ходили по лагерю в поисках еды. Шел дождь со снегом... В лагере стояла хата. Говорили, что она с хлебом, только подойти к ней нельзя. Она была заминирована.

– Бабушка Зина, сколько же дней можно выдержать такое?

– Да дней 8­10 находились мы в руках у немцев. Утром увидели, что немцы в белой одежде убегают на лыжах. Это было освобождение. Наши солдаты повели нас только по одной тропинке, так как все кругом было заминировано. Постригли всех, одежду обработали, больных разместили в госпитале, посадили в поезда и отвезли кого в Речицу, кого в Буда­Кошелев, распределили по деревням. Нас в Речице поместили в один общий дом... Многих покосил тиф в войну... Мертвых сбрасывали в одну общую яму. Я тоже заболела. После выздоровления завезли на станцию Узи (д. Руденец). Жили у людей, бродяжничали, попрошайничали, подбирали мерзлую картошку, собирали сухари. Немцы отступали, и мы потихоньку продвигались к своей деревне. В июле пришли в Белицу.

Трагические дни Великой Отечественной войны, свидетелем которых была моя бабушка, – это частица истории моего белорусского народа. В наших сердцах остается память, сострадание, любовь, уважение к людям того поколения. Хочется крикнуть на весь мир: «Люди! Не допустите ничего подобного на нашей планете! Земля – наш общий дом!» Я низко кланяюсь несгибаемой силе своей бабушки, ветеранам, бывшим узникам немецких лагерей. Память сердца должна сохраниться и передаваться из поколения в поколение. Пусть будет так!

Бабушка Зина в праздники произносит слова­пожелания: «От Бога – здоровья, от солнца – тепла, от людей – добра». Летят эти мудрые слова в мировом пространстве и согревают душу верой и любовью.

Воспоминания Смольниковой Зинаиды Севастеевны записаны 15 марта 2004 года ее внучкой, Смольниковой Натальей, учащейся 8 «Б» класса Кадинской СШ Могилевского района.

Литературная обработка и подготовка к печати Светланы Ходоркиной

Если вы заметили ошибку в тексте, пожалуйста, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.