Вверх

Вы здесь

Петр ЖАРИНОВ, Такое не забудется…

Петр ЖАРИНОВ

Такое не забудется…

(воспоминания могилевчанина)

До войны наши две семьи – Шимукенуса Вильгельма Петровича (брата моей матери), состоящая из 8 человек, и Жарина Бронислава Андреевича (моего отца), состоящая из 5 человек, проживали в одном пятистенном доме на два входа вблизи поселка Верхняя Струшня, на так называемом «хуторе». Дом был построен еще нашим дедом – Шимукенусом Петром Адамовичем, выходцем из Литвы. Рядом располагались хутора Метулянцев и Абрамовичей. Это был район железнодорожной станции Могилев II.

Мой дядя, Шимукенус В.П., работал директором МТС (машин-но-тракторная станция), находившейся в поселке Казимировка. Отец, Жарин Б.А., работал на заводе искусственного волокна (шелковая фабрика) в военизированной пожарной охране начальником караула.

На начало войны мне исполнилось 6 лет, 4 месяца и 3 дня… Цепкость детской памяти меня поражает до сих пор: многое помнится из довоенного и военного времени. Война до Могилева докатилась очень быстро. Первые дни войны запомнились бом-бежками железнодорожной станции Могилев-II: несколько бомб разорвалось вблизи нашего местожительства. В срочном порядке наши родители и старшие двоюродные братья-Шимукенусы (Виня, Шура и Володя) выкопали и накрыли в два наката бомбоубежище на расстоянии примерно 40 метров от дома.

Запомнились мелкие десанты, сбрасываемые немцами. Сам лично видел, как десантники перебегали с места на место и прятались во ржи. Двоюродный брат Шура, 1926 года рождения, учился в ремесленном училище № 6 и рассказывал, как они, учащиеся, были организованы в отряды по обнаружению десантников. Однажды пришел домой весь испуганный. Оказалось, что при задержании немецкий десантник оказал жесткое сопротивление. Как мне кажется, задачей этих десантников было сеять панику в рядах защитников города.

Запомнился случай, когда мы с братьями находились среди красноармейцев в районе железнодорожной станции Могилев II. Красноармейцы обедали, винтовки были составлены в «пирамиды». Внезапно появился немецкий разведывательный самолет типа «кукурузника», летевший на небольшой высоте. Казалось бы, должна возникнуть паника, но… красноармейцы расхватали винтовки и открыли огонь по самолету, который вскоре рухнул. Все побежали к месту падения. Самолет при падении не загорелся. Летчики (2 человека), одетые в черные комбинезоны, были мертвы.

«Дыхание» войны, тем временем, приближалось безжалостно быстро. Усилилась стрельба со стороны Казимировки, и вот уже все мы, двумя семьями, перебрались в наше укрытие. В нем было очень тесно и душно. Вдруг мы почувствовали нарастание жары, до нетерпимости…, горел наш дом. Недалеко от дома находились сараи, а в них свиньи… Визг стоял страшный. Виня и Шура попытались вылезти из укрытия, чтобы выпустить свиней из сараев, но вскоре вернулись из-за обстрела. Трудно сказать, сколько это продолжалось, мы были уже полуживые. Догорал дом, и вдруг раздалась гортанная немецкая речь, требование выходить из укрытия. Мы выползли из своего бомбоубежища, снаружи стояли немцы: рукава закатаны до локтей, в руках автоматы. При виде брата Володи, на котором была рубашка красного цвета, немцы загалдели: комсомолец, комсомолец, «расстреляйт»… и потащили его в сторону. Мать Володи, Ирина Ивановна, немного «шпрехала» по-немецки, сорвала с него злополучную рубашку, упала на колени, упрашивая их пощадить сына. Немцы угомонились: кто-то из них уже бегал за курами, кто-то вытащил из сарая велосипед, с которого была снята приводная цепь, поднял крик, требуя эту цепь.

Понемногу шум-гам утих, и мы остались одни на пепелище. Надо было думать, как, где и на что жить дальше. Первое время, где-то до середины сентября 1941 года, мы ютились в сарае. Спасал огород: картофель, пшеница, овощи. С наступлением холодов пришлось искать кров. На улице Л. Толстого нашли пустующий дом, куда и перебрались. Шимукенусы остались жить в сарае, который переоборудовали под жилье и проживали там до освобождения Могилева. Мы пожили на улице Л. Толстого до весны 1942 года, а потом перебрались в пустующую половину дома № 106 по Быховской улице (сейчас – улица Челюскинцев).

В это время из семьи Шимукенусов трое мужчин (отец и двое сыновей – Виня и Шура) ушли в партизаны. Отец их в 1943 году погиб, а Шура и Виня воевали в партизанах до освобождения города.

Наше новое жилье находилось через дорогу напротив хлебозавода № 1. В одной половине дома проживали охранники завода (немцы), в другой мы. Немцы были нестроевыми солдатами, по-жилые, в большинстве своем неплохо к нам относились. Иногда они приносили нам в котле вкуснейшие щи-борщи, провели нам электричество, и у нас «горела» электрическая лампочка…

Летом 1942 года попал под колеса немецкого колесного трак-тора мой брат Леонид, ему было всего 10 лет. Мне к тому времени исполнилось уже 7 с лишним лет, я был не по возрасту подвижен. Голод заставлял «шевелиться» в поисках пропитания, таких, как я (были пацаны и постарше), было немало на нашей улице, мы объединялись в голодные стайки.

В районе нынешнего Рабочего поселка (ул. им. Горького) немцы построили большой деревянный дом, территорию вокруг него об-несли высоким забором, все окрасили в зеленый цвет. В доме по-селилась приехавшая из Германии «фрау», занявшаяся разведением птицы – уток и гусей… Вот мы, пацаны, и устраивали набеги на эту живность. Раза три нам сходило с рук это занятие, но потом нам отбили такую «охоту», потому что жестоко поколотили.

В середине лета было как-то полегче. Мы опустошали гнезда галок, грачей, из рогаток стреляли по воробьям, они были такие худые, одни «косточки». В общем, голодуха была до «потемнения в глазах». И, вместе с тем, какая-то необъяснимая сила толкала меня на некоторые весьма неординарные поступки. Я мог на ходу немецкой автомашины, выезжающей из ворот хлебозавода и следовавшей затем в сторону центра города, забраться в кузов, а выскакивал с кузова уже в городе. В один из таких «вояжей» я очутился на площади Орджоникидзе, куда немцы сгоняли людей. На площади стоял двухъярусный автобус (я знал такие по Быховскому базару – в них были киноустановки, немцы часто в них показывали кинохронику), поодаль от автобуса виднелась виселица. Под гром динамиков немцы казнили партизан – зрелище не для слабонервных.

Однажды весной, когда было уже довольно тепло, похожий автобус стоял на Быховском рынке. Я помню, как вышел из него после просмотра «кино», поднялся наверх до здания педтехникума и вдруг услышал нарастающий гул шумящей массы воды. Там, где протекала речушка Дубровенка, по ее руслу неслась огромная лавина воды, в которой плыли скот, бревна и много всего другого. Оказалось, что причиной этого «наводнения» явилось то, что в районе улицы Карабановской, в месте пропуска реки Дубровенки через высокую насыпь железной дороги Могилев – Кричев, немцы устроили свалку мусора и битой техники, постепенно образовался затор, скопилась огромная масса воды. Затор прорвало – и вот вся эта лавина понеслась вниз, сметая все на своем пути.

Лето пролетело быстро, наступила осень. Трудно уже припомнить, как и при каких обстоятельствах я очутился в немецкой школе, знаю только, что никто меня туда не направлял и за руку не вел. Школа располагалась в деревянном здании, которое находи-лось примерно на месте нынешней школы № 10. Возле школы размещался яблоневый сад. В первом классе учительница раздала нам буквари, велела вырвать листы, на которых были портреты Ленина и Сталина, выдала еще пластиковые тетради, на них можно было писать выданным грифелем. Написанное легко неоднократно стиралось резинкой. Занятия шли довольно бойко, было даже интересно.

Где-то недели через две – три во время переменки к школе подъехала санитарная машина в сопровождении грузовика с солдатами. Выскочившие из грузовика солдаты стали сгонять ребятишек к санитарной машине. Я в это время сидел на яблоне, куда забрался за яблоками, и наблюдал за происходящим, пытаясь понять, что же происходит. Возле санитарной машины люди в белых халатах установили стол и стулья. Детей по очереди подводили к столу и делали, как я понимал уколы. Это я уже потом понял, что у детей брали кровь. Незамеченным, просидел на яблоне до конца этого действа. Больше в ту школу я не пошел.

Дома у нас оставались мать и моя младшая сестра Лариса. Отец, оставленный для подпольной работы, пропадал неизвестно где. Мать, мастерица-швея, занималась шитьем под заказ, что-то изготавливала для продажи на базаре. В общем, трудилась, чтобы не умереть всем с голоду. Незаметно наступил 1943 год. Много времени уходило на заготовку дров, что было моей обязанностью: рубил деревья, ломал заборы. Было очень холодно. В феврале месяце мне уже исполнилось 8 лет. Однажды к нашему дому подъехали трое мужчин на санях, запряженных лошадью. Мать в это время находилась на Быховском рынке, продавала свою продукцию. Меня с сестрой отец выпроводил во двор, а сами они вчетвером в доме решали какие-то подпольные вопросы. Спустя некоторое время я заметил, что дом окружают гестаповцы, успел вбежать в дом и крикнул: «Немцы!» Но было уже поздно – всех четверых схватили, а я успел выскочить во двор. Когда отца с товарищами вели мимо меня, отец крикнул: «Сынок, оставайся за хозяина!»

Сразу же в доме гестаповцы произвели тщательный обыск, все перепороли штыками. Допросили и меня, задавая провокационные вопросы: «А ты не видел пистолет?». Я возьми и покажи им мною же изготовленный деревянный пистолетик, за что и получил оглушительную оплеуху. В общем, гестаповцы оружия в доме не нашли, иначе нам было бы несдобровать. Позже я узнал, что среди подпольщиков был предатель. В результате, нас выгнали из дома и мы оказались на улице. Мать, вернувшись к вечеру с базара, нашла нас полузамерзшими. Узнав о происшедшем, она была потрясена. Незадолго до этих событий немцами проводилась кампания по добровольной отправке молодежи на работы в Германию. Через два дома от нас проживала молодая семья Архиповых, которая к тому времени уже добровольно выбыла в Германию. Так что здесь нам повезло – мы срочно перебрались в освободившееся жилье. Дом был на два входа, состоял из 2–х комнат, между которыми находилась дверь. В соседней комнате проживала семья Лушиных, состоявшая из главы семьи Леонида, его жены, сына Анатолия (моего ровесника) и дочери Лиды – глухонемой. Леонид работал на ТЭЦ кочегаром, имел пропуск – «аусвайс», получал на работе паек. В общем по тем временам вполне зажиточная и главное благонадежная для немцев семья. Отношения между нашими семьями установились вполне нормальные. В глубине двора, на расстоянии примерно метров 20 от дома, находился бетонный склеп с люком и внутренней лестницей.

Помимо шитья одежды, мать научилась «тачать» под заказ сапоги – были у нее и такие заказы. Она изготавливала сама или находила где-то готовые деревянные колодки. Гвозди делала из высушенных березовых чурок, имелся у нее и полный набор ин-струмента сапожника: лапа, щипцы, шило, специальный молоток, сапожный нож и др. Матери в то время было 30 лет. Часто немцы проводили насильственные депортации молодежи в Германию, для чего часто устраивали облавы. Не раз бывало так, что мы своевременно обнаруживали в нашем районе облаву, после чего тайно перебирались на хутор к Шимукенусам и тем спасались. Однажды, в последних числах февраля месяца, а зима была вьюжная и снежная, я обнаружил на улице солдат, рассыпающихся для облавы. В это время в доме мать «колдовала» над изделием – на «лапу» был насажен сапог, подошву которого она подбивала деревянными гвоздями. А тут облава! Что делать? В суматохе, не обратив внимания на то, что наружная дверь была заперта нами изнутри на крючок, мы все втроем выскочили во двор через дверь, соединяющую нас с соседями. Благо, они не возражали против этого, и мы, подбежав к склепу, спустились вниз по лестнице. Была сильная вьюга, следы наши моментально замело снегом, входной люк тут же запорошило. Мы слышали громкие возгласы солдат, ищущих нас… Немцы, взломав дверь и увидев орудия производства, присущие мужчинам, не могли допустить и мысли, что здесь работала женщина. Надо полагать, они искали «пропавшего» мужчину. Часа два просидели мы в склепе, пока все успокоилось. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю соседей Лушиных, не выдавших нас.

С февраля месяца 1943 года ко всем невзгодам добавились частые бомбежки, непрекращающиеся вплоть до освобождения Могилева. Налеты наша авиация совершала всегда ночью. Зре-лище было незабываемое: предварительно на парашютах выбрасывались осветительные фонари, было светло, как днем, – хоть иголки собирай! А потом – незабываемый свист бомбы, казалось, что каждая летит в тебя! И взрывы, взрывы… Было очень страшно! О результатах бомбежек лучше не вспоминать. Запомнились листовки, сбрасываемые с самолетов, например, одна из них, приуроченная к годовщине Октября, гласила: «Не пеките пирогов, не портите тесто: 25-го числа, не найдете места!» И, действительно, места можно было и не найти! Мать, Юзефа Петровна, где-то в октябре месяце 1943 года, устроилась на работу на хлебозавод. Иногда ей удавалось вынести полбуханки хлеба, из-за голода приходилось идти и на такое неблаговидное дело. Немцы очень не любили воровства. Однажды они заподозрили в этом мать, завели ее в свое бомбоубежище, закрыли на замок и пошли за немкой – переводчицей, чтобы та произвела обыск. За время их отсутствия мать рассовала хлеб между бревен, пришедшая немка при обыске ничего не нашла. Так все закончилось благополучно.

Лето 1943 года запомнилось мне еще одним случаем. Среди охранников завода, нестроевых солдат, был один молодой, направленный в охрану после ранения на фронте. За ним был за-креплен мотоцикл БМВ с коляской. На нем он по вечерам носился как угорелый, оглашая окрестности ревом мотора. Мы, пацаны, с большим интересом наблюдали за ним, «трюкач» он был отменный. И, надо же было мне попросить его прокатиться. Он усадил меня на мотоцикл, но не в коляску, а позади себя. Мотоцикл тут же рванул с места и начал выделывать такие «кренделя», что душа моя ушла в пятки… Крутые виражи, с отрывом от земли коляски, резкие торможения и быстрый набор скорости. Каким образом я удержался в седле, одному Богу известно. Наконец, он остановил мотоцикл, высадил меня с седла со словами: «Гут, киндер!» Ему, как мне кажется, было интересно, не свалюсь ли я с мотоцикла?! Вот гад!

Незаметно в тревожно-голодных буднях подошел 1944 год. Немцы в спешном порядке возводили оборонительные сооружения, разбирая бревенчатые дома. В районе хлебозавода поперек шоссе они возвели сухопутную дамбу из бетона, оставив только узкий проезд. С двух ее сторон были установлены пулеметные гнезда с амбразурами. Потом, в июне 1944 года, когда немцы уже бежали в сторону Бобруйска, для них здесь образовалась «проб-ка», и они сами же ликвидировали это заграждение.

Вдоль Днепра от пригорода Горки и до шоссе по улице Быховской срочно строились доты, на балконах некоторых домов были сооружены амбразуры от пулеметов. Облав, проводимых немцами с целью угона молодежи в Германию, уже не наблюдалось. В один из дней, где-то в конце марта месяца, на хлебозавод, где работала моя мать, въехал большой автобус. Быстро разнеслась весть, что молодых работниц будут куда-то увозить. Возле выездных ворот собралась тревожная толпа, слышался плач. Был в толпе и я. Меня обуял страх остаться одному. У выездных ворот внизу была просторная щель, через которую я трижды пытался прорваться к автобусу, и трижды меня выталкивали оттуда солдатскими сапогами. Когда из ворот выезжал автобус, я, по глупости, зацепившись сзади за бампер, повис на нем. Здесь же меня подхватили солдаты и наддали так, что я потерял сознание. Придя в себя, я поплелся домой.

Так мы с сестрой Ларисой остались одни. У меня выбили ключицу, чувствовал я себя прескверно. Мне уже было 9 лет. Нас стал навещать дедушка Андрей (по отцовской линии), проживавший на Рабочем поселке. Он приносил кое-какую пищу. Где-то дней через десять я «оклемался». К тому времени я уже знал, что на заводе им. Димитрова («Строммашина») немцы организовали лагерь, куда свезли молодых женщин, которых использовали при рытье окопов и других оборонительных сооружений. Туда же завезли и работниц хлебозавода. Вскоре я разыскал этот лагерь, меня пропустила охрана, и я нашел свою мать. Было это ближе к вечеру. Помню, двухъярусные койки… Меня усадили на койку, вокруг столпились женщины, кто-то принес миску с каким-то супом, что-то еще съестное. Вероятно, я имел собой очень жалкое зрелище – худющий, оборванный и очень голодный. Я никак не мог понять, отчего эти женщины, глядя на меня, плакали. Я и сейчас, вспоминая этот эпизод, не могу сдержать слез.

Через день еще раз навестил лагерь вместе с сестрой Ларисой. В это посещение мать мне рассказала, что их гоняли рыть окопы в район Горок-I. Немец – охранник с винтовкой прохаживался вдоль линии окопов, на которых работали женщины. Когда он удалился на приличное расстояние, мать прыгнула в овраг и быстро добежала до близлежащих дворов. Удивительно, но ее пропажу немцы и не заметили. Однако сложность была в том, что паспорт-то оставался в комендатуре, а без паспорта ты партизан! Через знакомых, у которых родственница работала в комендатуре переводчицей, удалось забрать паспорт. Стоило это недешево.

При разборке немцами домов на Быховской улице жители этих домов разбредались кто куда. Так мы оказались в доме дальних родственников в районе Горок-I. Там я познакомился с такими же пацанами-погодками: Хальчицким Лешей, Французовым Колей и беженцем из Брянска Кузнецовым Колей. Вместе мы «шастали» по окрестностям, все нам было интересно.

Немцы тем временем организовывали колонны из местных жителей, в обязательном порядке забирали тех, у кого были лошади с телегами. Обозы потянулись в западном направлении. К нашему удивлению, обозники вскоре вернулись домой, что там произошло, я до сих пор не знаю. Фронт приблизился как-то быстро, хоть и долго стоял рядом. Однажды мы увидели на другой стороне Днепра колонну советских танков, движущихся в сторону города. В окопах немцев началось какое-то движение. Сам видел, как из окопа выскочил молодой солдат, совсем мальчишка, бросил винтовку и побежал, наверное, не зная куда. Следом выскочил офицер, догнал солдата, «накостылял» ему по шее, заставил поднять винтовку и подтолкнул его обратно в окоп.

Усилилась стрельба, издалека слышалась артиллерийская канонада. На второй или третий день мы, пацаны, вчетвером решили перейти, как мы тогда считали, линию фронта, чтобы попасть к нашим. Двинулись в сторону Бобруйского шоссе. Где-то на полпути к шоссе все трое моих спутников, испугавшись усилившейся стрельбы и взрывов минометных мин, возвратились назад. Я же продолжил свой путь и через несколько десятков метров оказался в расположении группы русских разведчиков. Среди них был один раненый, весь в крови. Разведчики расспросили меня, что я видел в обороне немцев. Я рассказал им все, что запомнил: местонахождение минометов, продолжающих стрельбу, расположение окопов. Разведчики отпустили меня, показав безопасное направление в сторону Быховской улицы. Выйдя к улице, я увидел сплошные автомобильные колонны советских войск, следующих в сторону центра города. Радости моей не было предела. Я включился в состав мальчишек, носящих воду солдатам. Они угощали нас американскими галетами, кусковым сахаром. Народ ликовал до поздней ночи. На следующий день мы с семьей (мать и сестра Лариса) были на своем «хуторе» и вместе с Шимукенусами праздновали свое освобождение. Присутствовали двоюродные братья Виня и Шура, которые были в партизанах. Через несколько дней их уже мобилизовали в действующую армию. Шура в 20 лет погиб в 1945 году при штурме Кенингсберга, а Виня с боями дошел до Берлина, был разведчиком, награжден орденом Отечественной войны и орденом Красной Звезды. В 1946 году при выполнении боевого задания в Варшаве был смертельно ранен, умер в госпитале. Ему было неполных 24 года. Такими оказались итоги военного лихолетья для нашей семьи.

Если вы заметили ошибку в тексте, пожалуйста, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.