Вверх

Вы здесь

Жизнь под немецкой оккупацией (д. Журавель Чериковского района), Татьяна МАЙСТРЕНКО

Татьяна МАЙСТРЕНКО

Жизнь под немецкой оккупацией (д. Журавель Чериковского района)

…С самых первых  недель оккупации деревни Журавель ее жители  по ночам помогали нашим окруженцам переходить на левый берег Сожа. Были среди них и раненые, нуждавшиеся в медицинской помощи. По ночам они пробирались к крайним хатам на хуторе и, рискуя быть выданными полицаям, просили о помощи. Их прятали, как правило, на чердаках сараев, потому что леса прочесывались и немцами и полицаями. А ночью выводили осторожно к Сожу и переправляли на челноках или вплавь, объяснив дорогу. Так, например, Михеенко Феоктист Ананьевич с сыном Змитроком прятали в сарае под стрехой раненых, а когда они могли передвигаться, перевозили их через Сож ночью на лодке или вплавь, стараясь не плескать водой. Кто не умел плавать, цеплялся за плечо Змитрока. Документы они собрали у убитых, когда хоронили их. В начале войны фашисты подожгли все стога сена на лугу, деревенские бани. Бани стояли на склоне горы, за домами, и за ними прятались советские разведчики, переплывая через Сож, когда фронт стоял еще совсем близко. Сожжен был и дом Софьи Пахомовны Афанасьевой (по второму мужу Мамекиной), где она жила с первым мужем Яковом Афанасьевым. Дом стоял внизу на лугу, крайний к Сожу, рядом с домом моей бабушки, Прасковьи Николаевны Петербурцевой.

Жизнь в условиях оккупации была тяжелой физически и морально. Донимал голод. Хлеб уродился хорошо, но почти весь урожай на полях был уничтожен военными действиями – или сожжен или потоптан людьми и техникой, поля были изрыты траншеями. Коней в деревне на всех не хватило, один конь числился за тремя хозяевами. Гитлеровские власти на оккупированных территориях по образцу колхозов создали крестьянские общины, предоставив право самим крестьянам выбрать руководителями общин. Была создана такая община и в Журавле. Председателем ее стала молодая женщина, Лидия Степановна Михеенко. Бургомистр деревни и староста вели учет урожая, получали разнарядку о поставках от немцев. Бургомистр был старшим над двумя деревнями -Журавель и Монастырек, куда он тоже передавал распоряжения немцев о поставках. Также он направлял молодежь на трудовую повинность, в частности, на ремонт шоссе Варшава-Москва. Тогда оно не было заасфальтированным, асфальтом его покрыли после войны, уже в 60-е годы. После передвижения по шоссе тяжелой техники, после боев в районе шоссе (а оно было одно время и линией фронта) необходимо было эту дорогу ремонтировать. В основном этим занималась вспомогательная немецкая часть дорожных рабо-чих, пленных поляков. В помощь им приданы были наши военнопленные и крестьяне со своими телегами, запряженными в своих же лошадей. Продолжает вспоминать об этом Михаил Григорьевич Миронов:

«По приказам немецких властей введена была трудовая повинность: содержать дороги, леса, озера и другие отработки на их благо. Нас, несовершеннолетних, и моло-дежь постарше гоняли на шоссейную дорогу сгребать и вывозить с нее снег. Надзира-телем был немец по имени Август – беспощадный деспот. Он похаживал с палкой и следил, чтобы все хорошо работали. Как-то мой двоюродный брат Иван Миронов (Его-рович) засимулировал и спрятался в лесу вместе с лошадью. Август обнаружил его и нещадно избил палкой до такой степени, что наутро Иван не смог выйти на работу. На шоссейной дороге работали с нами поляки и наши военнопленные. К нашим пленным был приставлен усиленный конвой, а вот поляки были без конвоя. К ним было совсем другое отношение. Нескольким нашим пленным удалось расконвоироваться, убить ох-ранников и завладеть их оружием. Они стремились уйти к партизанам, и мы им в этом помогли. Я и мои друзья Иван Миронов (Егорович) и Николай Петербурцев (Степано-вич) встретились ночью в нашей деревне с этими пленными и отвели их в район брода через реку Сож. А за Сожом, на окраине деревни Монастырек, был партизанский сек-рет, с которого их и отвели дальше в партизанский отряд. Впоследствии, ближе к зиме 1941 года, партизанское движение вокруг Журавля было подавлено, тем более, что рядом с деревней Монастырек были созданы усиленные гарнизоны полицейских – в деревнях Ушаки, Бакуновичи, Пильня. В Ушаках был карательный отряд, созданный из бывших кулаков, отщепенцев, недовольных советской властью. Они были беспощадны в своей жестокости. Они же выследили и убили Василия Филипповича Щавликова около де-ревни Драгунские Хутора. Хоронили его у нас в деревне Журавель, немцы почему-то все же выдали тело родным. После войны я дружил с сыном Щавликова Владимиром. Это был веселый парень по кличке «Медок», сейчас он проживает в Молдове, а брат его Виктор – в Гомеле.

Порядки немецкие были жестоки: за каждую мелочь – расстрел. Бургомистр и староста должны были выполнять все немецкие распоряжения. Выявлять партизан, окруженцев из числа красноармейцев и доносить об этом немцам. Собирать налоги деньгами, хлеб, мясо, масло, молоко, яйца, овощи и другие продукты питания. Мы голодали, ходи-ли на бывшее колхозное поле осенью перекапывать его в поисках остатков картошки. Со-бирали гнилую картошку и пекли из нее оладьи, тогда казалось вкусно. Как бы тяжело и опасно ни было, а молодежь все же собиралась в какой-нибудь хате пообщаться. К тому же я играл на самодельной балалайке, под этот скромный музыкальный инструмент пы-тались даже танцевать. И вот в один из таких вечеров, в самый разгар веселья, нагрянул к нам местный полицейский. Все разбежались, а я остался с ним и с балалайкой. Полицей-ский отвел меня к бургомистру Федору Афанасьеву, тот забрал мой инструмент и велел зайти к нему завтра для разговора. Вся молодежь сильно переживала за мою судьбу. Утром я зашел к бургомистру, тот долго разъяснял мне новые порядки. Строго грозил, стращал, а потом дал мне поручение: бежать как можно быстрее в деревню Монастырек с запиской к старосте деревни. Старостой деревни Монастырек был Михеенко Павел. За-писку по дороге я прочел, в ней было требование по доставке немецким властям хлеба в Чериков, но были в ней также и другие какие-то записи, которых понять я не смог. После я догадался, что это были какие-то сообщения для партизан. По возвращении бургомистр отдал мне мою балалайку и строго предупредил о невозможности сборов по вечерам».

В ноябре 1941 года началась кампания по отправке молодежи на принудительные

работы в Германию. Некоторые, поддавшись агитации, по глупости, поехали доброволь-но. Но таких в Чериковском районе были единицы. В основном, это была большая тра-гедия в семьях молодых людей. Что их ждет на чужбине в условиях войны? Ведь никто в 1941 го-ду не мог сказать, чем закончится эта проклятая война. Уезжали принудительно, с мыслью, что могут и не вернуться в семью никогда.

Вот рассказ Евдокии Якимовны Барановой (Гусаровой). В 41-м ей и ее подружке,

соседке из дома напротив, Елизавете Терентьевне Мироновой, было по 15-16 лет. Из се-мьи Гусаровых на фронте воевал брат Николай, из семьи Мроновых – отец Терентий Емельянович Миронов и брат Константин. Всем троим этим мужчинам вернуться было не суждено. В конце войны также погиб и отец Евдокии - Яким Федорович Гусаров, мобилизованный после освобождения района. Так что к концу войны они потеряли и отцов и братьев. А тогда, в 41-м, эти две девочки всеми силами пытались избежать угона в проклятую Германию. Они придумали натереть себе глаза махоркой, чтобы симули-ровать глазное заразное заболевание. Не помогло. Елизавету Миронову забрали прямо с поля, где она работала, и погрузили в грузовик, полный молодежи. А Евдокию Гусарову спасло то, что на ноге у нее образовалась рожа от простуды. Ее не угнали в тот раз. Но чтобы не угнали и в следующий раз, ей пришлось прятаться в течение двух суток подряд вместе со своей тетей Марией, молодой женщиной, в яме, вырытой отцом на огороде.

Журавельские девчата были отправлены по разнарядке в Германию в ноябре 1941-го.

Произошло это в один хмурый осенний день, когда работали они на сортировке морко-ви из буртов недалеко от районного города Черикова. Работали под охраной полицейс-кого с автоматом. Приказано было сортировать морковь так: в одну вагонетку хорошую морковь - для немцев, в другую – гнилую - для советских военнопленных, в Кричевский лагерь. В это время из Черикова к ним подошли еще два полицейских и зачитали список, по которому нескольким девчатам из деревни Журавель приказано оставить работу, и немедленно идти в комендатуру Черикова на медкомиссию. Полицейские сразу же повели журавельских девчат в комендатуру. Там девчата прошли медкомиссию, затем им велели идти домой в Журавель и собираться в дорогу. А чтобы не сбежали – в качестве сопровождающего для них был выделен полицейский из соседней деревни Мирогощь. Так отправлялись на рабский труд в Германию, в неизвестность, молодые деревенские девушки Лида Астапенко (Лидия Алексеевна Зайцева), Лида Миронова (Лидия Григорьевна Усарова), Лиза Миронова, Маня Афанасьева (Мария Ивановна Ро-маненко). Полицейский привел девушек к дому Лиды Мироновой и уже никуда не отпус-кал. Там девуш-ки и ночевали (сам же он ночевал на завалинке мироновского дома). Плачь, не плачь – никуда не денешься, пришлось подчиниться оккупационным влас-тям, чтобы не навлечь беду на свои семьи. Рано утром, проделав пешком обратный путь в 7 километров, под конвоем того же полицая, прибыли девочки в Чериков, где им были вы-даны паспорта. На ночлег их загнали в каменное здание, и уже домой не отпускали. Ут-ром из Черикова на грузовиках, вместе с другой молодежью района, они были доставле-ы в Кричев. В Кричеве их уже ждал состав с товарными вагонами для перевозки скота с на-стеленной на полу вагона соломой. Впереди – Германия, впереди – неизвестность...

Девушки из деревни Журавель попали на работу к богатой немке, жившей в сельской местности. Тогда, в Германии, если мужчины из немецкой семьи воевали на восточном фронте, в семью направляли угнанную из завоеванных стран молодежь в качестве компенсации за нехватку рабочих рук. У немки пришлось им работать на полях и на других различных сельскохозяйственных работах. Можно сказать, им повезло, что немка не издевалась над ними, не била, но, однако, кормила очень плохо, хуже скотины. Девчата голодали. При 12-часовом напряженном рабочем дне им давали есть два раза в сутки – утром кусочек хлеба и «чай» и вечером – черпак постной жидкой баланды с ку-сочком хлеба. Выручали их друзья по неволе – два брата Усаровых из Смоленской об-ласти – Семен и Иван. Их родители погибли, дом в деревне был сожжен. Здесь, в Гер-мании, у этой же немки, братья работали скотниками, около коров - пасли их и доили. По вечерам, когда немка запирала девчат в сарае на ночь, Семен пробирался через проде-ланный в стене потайной лаз и приносил девчатам за поясом металлическую фляжку с молоком - как раз по стаканчику каждой. И так каждый вечер. Семену нравилась одна из девушек – кудрявая Лида Миронова. Когда война уже приближалась к концу, размеч-тался он, что они с Лидой поженятся, и приедет он жить в деревню Журавель. Домой, на Смоленщину, ему возвращаться было уже не к кому. По-видимому, очень смелый и решительный был этот парень. Несмотря на все перенесенные трудности (о них можно теперь только догадываться), все же после войны женился он на Лидии Мироновой. Но до этого почти год он воевал, дошел до Берлина, имел боевые награды. Привез из Гер-мании Семен в подарок брату Лиды, Михаилу Миронову, (он уже упоминался здесь), немецкую трофейную гармошку. В нищем послевоенном Журавле это был дорогой подарок. По деревне зазвучали песни под новую гармонь (до этого Михаил играл на балалайке-самоделке). Семен и Лидия, скрепленные военными лишениями, прожили долго и счастливо, воспитали четверых детей, которые проживают в Калининграде. После войны частенько приезжали они с семьей, с детьми, к матери Лидии, Василисе Устиновне, когда она была жива, приезжали к родне и после ее смерти. Полюбил Семен Журавель, родную деревню жены. Лиды уже нет в живых, ненадолго пережил ее и Семен Гаврилович Усаров.

Деревня Журавель расположена в некотором удалении от больших дорог, среди массива леса, хотя и не очень большого. Когда фронтовые немецкие части ушли из деревни вслед за фронтом дальше на восток, для контроля были оставлены в деревне несколько полицейских, человек восемь, староста и бургомистр. Почти все они были местными жителями (за исключением Кистина, который упоминается в воспоминаниях Храмовича (см. книгу «Память»). Полицейские и немецкие гарнизоны были размещены в за Сожом - в Ушаках, в Бакуновичах, в Пильне. В ближайших же с Журавлем деревнях – Бакове, Монастырьке, Горках и Мирогоще – немцы также, как и в Журавле, не находи-лись постоянно. Это создавало некоторое преимущество для партизанского отряда Хра-мовича, базировавшегося неподалеку, за Сожом, в лесу под названием Василевщина. Отряд Храмовича пополнялся за счет влившихся в него военных из окруженных частей, не успевших пробиться к своим. Руководство отряда было создано из бывших районных руководителей Черикова и Чериковского района. Входил в руководящий костяк отряда и Василий Филиппович Щавликов. О боевой деятельности этого отряда после войны под-робно написал его бывший командир Георгий Антонович Храмович в книгах «Три пар-тизанских года» и «Зарево над Сожем». Упоминает он и о Василии Филипповиче Щав-ликове, трагически погибшем в 1941 году. Вот что написано в книге «Память» Чериков-ского района о Василии Филипповиче Щавликове на стр.619: «Щав-ликов Василий Фи-липпович. Участник гражданской войны и партизанского движения в годы Великой Оте-чественной войны. Родился в 1897 году в деревне Журавель Чериковского района. В го-ды гражданской войны находился в составе 1-й Конной Армии. В период коллективиза-ции председатель колхоза на родине. Активно содействовал становлению новой жизни в деревне. Накануне Отечественной войны заведующий отдела Чериковского райкома КП(б)Б, командир группы отдельного Чериковского партизанского отряда. Погиб в бою в декабре 1941 года около деревни Драгунские Хутора Чериковского района. Похоронен на родине, на могиле в 1949 году поставлен обелиск». В книге же есть и его фотография.

Вклад партизанского движения в освобождение Беларуси значителен, особенно в период 1943-1944 годов, перед наступлением наших войск. Но очень скупо в современной литературе освещаются эпизоды, связанные с жизнью крестьянского населения оккупированных областей Беларуси. А ведь без помощи крестьян, особенно в самый тяжелый период 1941-1942 годов ни один партизанский отряд, ни одна группа окруженцев не просуществовали бы и месяца. Во-первых, чем питаться? В чем сварить пищу? Чем перевязать рану? Куда идти, в каком направлении - немцы, а в каком – линия фронта? Вот самые важные вопросы, которые помогали им решить простые сельские белорусы, научившиеся приспосабливаться в своей жизни к любой сложной ситуации. Можно сказать, что, живя на такой территории, как Беларусь, во все века бывшей полем сражения, белорусские крестьяне выработали в себе стой-ость, мужество, выдержку. Умение, потеряв все нажитое, начинать жить сначала, сцепив зубы. Как говорится, глаза боятся, а руки делают. Поколение белорусов, жившее в пер-вой половине ХХ века, испытавшее, на своей шкуре и войны - русско-японскую, импе-риалистическую, гражданскую, финскую - и революцию, и коллективизацию, и повлек-ший ее голод 1933-го года, и сталинские репрессии, все же остались патриотами. Пусть не все войны прошли по территории деревни Журавель, но журавельцы участвовали во всех этих войнах. Теряли руки-ноги, попадали в плен, гибли и умирали от тифа на войне и дома. А уж сколько раз голодали – не счесть. В страшный 1933 год в деревне умерло не менее 30 человек – и это в мирное время! Вдуматься только – от голода умирали крестьяне на своей земле-кормилице и не потому, что земля не прокормила, а потому, что власти отняли у них силой все выращенное на этой земле. Во все века, во все времена крестьянин работал до седьмого пота и всегда работал даром. И всегда была жива надежда, что еще вот-вот, еще немного пройдет времени – и все наладится, появится достаток, подрастут и выучатся дети. Только надо поработать, развернуться, обжиться, отложить, скопить, сэкономить. Перед самой войной, в конце 30-х годов, в Журавле, как и во всей Беларуси, действительно люди начали потихоньку вставать на ноги после раз-рухи гражданской войны. В деревне впервые за всю ее многовековую историю, в конце 20-х годов ХХ века открылись магазин и начальная 4-х-классная школа, дети учились грамоте. Грамоте выучились и некоторые взрослые, окончив 2-летнюю школу грамот-ности. Дети получили возможность учиться дальше, в Черикове, в средних 1-й и 2-й шко-лах, в ветеринарном техникуме, на педкурсах. Отец мой первым из деревни поступил в институт. Родители учащейся молодежи остались неграмотными, но они возлагали на-дежды на своих детей, гордились ими. В деревне все чаще звучала гармошка. Игрались свадьбы, рождались дети - жизнь продолжалась. Но мир этот был очень хрупок. Все на-дежды на лучшее будущее оборвали войны – вначале финская, затем Великая Отечест-венная. Все молодые парни оставили мирные профессии, учебу и были брошены в пекло, необученными воевать. Те, кому суждено было остаться в деревне в условиях немецкой оккупации, очень переживали и тревожились за своих близких, ушедших на фронт. Но им даже и в страшном сне невозможно было представить все муки отступления, плена , которые пришлось вынести тем, кто был на фронте в первые месяцы войны.

Отношение журавельцев к окруженцам, к партизанам было сочувственное, особенно к раненым. Припасенные для семьи, для детей, излишки продуктов отдавались тем, кому в тот момент было нужнее. Но сказать, что отношения с партизанами были всегда простыми и сердечными – это было бы неправдой. Отношения были непростыми. Надо понять и объяснить, почему так сложилось. 

Вернувшись в свои хаты и немного придя в себя, люди в Журавле были озабочены главным: как выжить. Как сохранить от голода и болезней свои многочисленные семьи – детей, стариков. Как сохранить скот от мародерства немцев, как убрать и сохра-нить урожай, где его спрятать, чтобы пережить зиму в условиях войны. Мужчины-пахари на фронте, судьба их неизвестна. Значит, вставай, женщина, вставай старик-отец, стару-хамать, вытрите слезы и впрягайтесь в тяжелый крестьянский труд. А победят ли наши на фронте, и когда это будет – одному богу известно. Вот такие думы одолевали жура-вельцев в том далеком 41-м году.

Постепенно в деревню стали возвращаться журавельские беженцы, - те, кто до войны работал или учился в городах. Путь их на родину был долог, а порой и трагичен. Так, например, Полина Феоктистовна Михеенко (а тогда просто Полина, молодая девуш-ка) училась на швею в Орше. Стремясь скорее добраться в деревню, она села в поезд, шедший из Могилева до Кричева. В этом же поезде ехала домой и ее односельчанка и однофамилица Михеенко Лукерья Романовна. Могилев очень сильно бомбили немцы, бомбили и этот поезд, было много раненых, убитых. Лукерья, прыгая на ходу из горя-щего поезда, получила тяжелую травму - сорвала железным обломком всю икру с ноги. Полина только и успела увидеть, что Лукерью унесли вместе с другими ранеными. Сама Полина от Могилева прошла в течение месяца пешком до Журавля 100 километров, а Лукерья попала в больницу в Могилеве.Там ей ампутировали ногу, затем она каким-то образом добралась до Журавля. Лукерья Романовна Михеенко впоследствии ходила на деревяшке, как и Петербурцев Степан Михеевич. Жила она в семье своего брата Михеен-ко Федора Романовича, а затем в семье племянника Александра Федоровича. Так же трудно, пешком, шла к родительскому дому из Минска, с грудным сынишкой на руках, Астапенко Анна Алексеевна. Шла она тоже не меньше месяца, ведь это 230 километров, если удавалось – подъезжала на телеге. Дошла все-таки, но своего первенца Колю не сберегла. Уже в Журавле он заболел и умер в годовалом возрасте. Она схоронила его в Журавле. Боль эта жила в ней всю жизнь. В последний раз она приезжала в деревню на Раданицу в 1989 году к могилам матери, отца, сестры, посетила она и могилку сына. Вообще детская смертность во время оккупации была ощутимая. Маленькие дети несли все тяготы и страхи наравне со взрослыми. За время войны были такие потери детей Журавля: погиб от контузии советским снарядом Фролов Володя 12-ти лет (сын Аксиньи и Степана Фроловых), умер (как упоминалось выше) Коля Астапенко, умер мальчик 4-х лет у Полины Мойсеевны Лосевой, погиб при налете партизан подросток Радьков Яков, были и другие смерти детей от болезней.

 По бытовым условиям жизни крестьяне оккупированной Беларуси были отброшены к дореволюционному периоду. Так, например, в деревне Журавель не работала школа, дети не учились. Неоткуда было получить врачебную помощь, поэтому высока была детская смертность, ведь дети вместе со всеми терпели голод и холод, постоянные страхи – дневные и ночные. Керосин закончился - перешли на освещение лучинами, как встарь.  При лучинах долгими вечерами занимались крестьянскими ремеслами, пряли, ткали, топили печь, при лучинах мылись в банях. Нечем было стирать. Мыло хоть и продава-  лось в Черикове на рынке, но было недоступно – бедность! Поэтому перешли на ста-  рый, дедовский способ стирки – золой. Ставили дежу без дна – «жлукту» – и клали туда белье для стирки, пересыпая его печной золой. После этого заливали в нее кипяток и оставляли на сутки. Кипяток проходил сквозь белье, пропитывал его, смешиваясь с зо-  лой. После ручной стирки можно было везти белье полоскать на речку. Зимой белье во-зили на санях, полоскали в проруби, летом носили к реке на коромыслах. О покупной одежде пришлось забыть – носили только самотканое и самовязаное, да еще и дели-  лись с партизанами (порой не по своей охоте). Плели лапти. Мельницы не работали – перешли на помол в домашних ручных жерновах, у кого они были. Надо сказать, что журавельцы всегда помогали друг другу. И тогда, и позже, в мирное время, не принято было в Журавле отказывать, если просила помочь одинокая или многодетная женщина, старушка. И помогали в работе, и делились молоком, хоть сколько-нибудь приносили по вечерам его одиноким бабушкам. Лечили друг друга народными средствами, заговорами, как встарь, ведь о лекарствах тоже пришлось забыть. Выручали друг друга с конем. Ну,  уже если не могли чем-то помочь, то вежливо объясняли, стались не обидеть отказом. Без взаимной помощи деревня бы не выжила ни в военное, ни в мирное время.

Председателем такого же общинного хозяйства в деревне Журавель была вы-  брана молодая женщина Лидия Степановна Михеенко, дочь Степана Ананьевича Михе-енко и Ганны Ефимовны Михеенко. Она немного знала немецкий язык. Отец ее, Степан Ананьевич Михеенко впоследствии был расстрелян немцами. Его история будет рас-сказана позже.

С самого начала оккупации крестьянам деревни Журавель пришлось батрачить на немецкий «фатерлянд». Свое хозяйство также нуждалось в рабочих руках. Работали до седьмого пота, от зари до зари. К вечеру так уставали, что была одна мечта – лечь и выспаться после напряженного трудового дня. Однако по ночам приходили партизаны за своей долей продуктов. Каждую ночь в дверь хаты могли постучать, а не открывать было опасно – кто знает, что за люди стоят во дворе и сколько их? Какие у них намерения?

Оружия у журавельцев не было, а у ночных гостей – было всегда. Человек с оружием уже обладал властью над безоружными, кто бы он ни был. Люди приходили всякие, и каждый раз говорили, что они партизаны (а разве проверишь у них документы?). Были и добрые, кто просил по-человечески. Конечно, им отказать было трудно, помогали, чем могли. Понимали прекрасно, что люди воюют, терпят лишения, живут на снегу без возможности помыться, поесть как следует, рискуют головой. Постепенно уже знали, кто именно при-шел из отряда Георгия Храмовича. Да и партизаны Храмовича знали всех деревенских - кто чем дышит, кто на что способен. В дома полицаев не совались, но и те их не выдавали. Бургомистр Афанасьев Федор вел двойную политику – и вашим и нашим. По-видимому, тогда не он один был такой, тогда иначе нельзя было – прихлопнут или немцы или парти-заны. В Красной Армии у него воевали два сына – 21-летний Михаил и 18-летний Савелий (Савва). Возможно, помогая партизанам, он считал, что помогает сыновьям. Как позже оказалось, оба они погибли на фронте, защищая Родину. Но Федору Демьяновичу узнать об этом уже не довелось, Он подорвался на партизанской мине в 43-м на дороге между деревнями Журавель и Мирогощь. Известно, что когда мог, бургомистр Журавля преда-вал сведения партизанам о намерениях немцев. Люди видели, как он скрытно приводил в свой дом поздним вечером людей, переправившихся через Сож со стороны партизанской зоны. Немцы выдали ему карту, которая висела у него на стене. За рекой, в Монастырьке, у отряда Храмовича были свои связные, которые передавали полученные из Журавля сведения дальше, в лес, в отряд.

Но приходили ночью и люди с другим отношением к сельскому населению. Воз-можно, это были и партизаны, а возможно, и просто группы, пытающиеся выжить в лесу. Разве у них спросишь? Вели себя они грубо, заходили в хату, как в свою, могли накри-чать на хозяйку. Такие забирали все, что видели перед собой полезного. Если сало – за-бирали все сразу, не стесняясь испуганных глаз разбуженных детишек. Если лен или одежда – брали все. Обували сапоги, не спрашивая разрешения. На все протесты хозяйки отвечали: «А нам надо, мы воюем». Были и среди боевых партизан такие «герои». Люди стали прятать от партизан продукты, одежду. Рассказывает Евдокия Якимовна Баранова (Гусарова), что перед приходом партизан всегда бросала в картофельную борозду свое подростковое пальто, которое привез ей из города ей отец перед войной (а до войны у де-тей покупной одежды почти не было). Однажды «ночные гости» вынесли из дома Гуса-ровых весь запас сала и всю мужскую одежду, несмотря на протесты хозяйки. А ведь из этой семьи воевал на фронте старший сын Николай. Уговоры не помогли. В семье Леоно-вых произошел аналогичный случай. Глава их большой семьи Леонов Григорий Устино-вич в армию призван не был, так как его комиссовали в медкомиссии военкомата по при-чине увечья правой руки, покалеченной на финской войне в 1939 году. Рука его не дейс-твовала. Впоследствии его комиссовали вторично, в 1943 году, когда район был осво-божден от немцев и потребовалось провести вторую мобилизацию. И все же ему прихо-дилось прятаться от людей, приходивших ночью за продуктами. Никто бы разбираться не стал, его бы просто расстреляли. Однажды ночью пришли и постучали. Когда жена Гри-гория Леонова Александра Наумовна открыла дверь, ей устроили ей допрос: где ваш муж? «Воюет» - отвечала она. А в то время она была беременна четвертым ребенком, Марусей. Почувствовав, что женщина сказала неправду, пришедшие мужчины забрали из дома все запасы сала, трубки льняного полотна. Увидав в углу мужские сапоги, один из пришедших, ни слова не говоря, сел и обул их. Сыновья-подростки Коля и Миша стали утешать мать: «Мама, пусть берут все, не мешай им». Они очень боялись за жизнь отца…

В 1943 году, в деревне Журавель произошло событие, глубоко взволновавшее

Всех жителей деревни и в какой-то степени подорвавшее доверие к партизанам (пусть простят меня те из партизан, кто воевал отважно, не нанося вольной или невольной оби-ды мирному населению оккупированных районов). В деревне Журавель было несколько молодых мужчин, служивших в полиции (человек 5-6 на всю деревню из 70 дворов). Осенью 43-го года, когда журавельцы уже убрали с полей картошку, двое молодых полицейских достали со дна старицы реки Сож пулемет, утопленный еще во время боев 41 года (возможно, во время переправы наших отступающих войск). Поли-цейские разобрали пулемет, почистили его, собрали и решили опробовать пулемет в действии. Направили его в сторону деревни Монастырек и дали несколько очередей. А в это время на левом берегу Сожа находился партизанский отряд.

Трудно теперь точно сказать, почему стреляли полицейские Журавля по Монастырьку – случайно, по дурости, или намеренно, целясь в расположение отряда партизан. Есть мнение, что от партизан даже поступило предупреждение, что они перейдут Сож вброд в этом месте, и чтобы им не мешали журавельские полицейские. Но - дело было сделано. Несмотря на то, что пулеметная очередь никого не задела, командир отряда ре-шил отклониться от маршрута, войти в деревню Журавель и сжечь дома полицейских. Партизаны этого отряда, состоящие из окруженцев Красной Армии повидали много горя и лишений в боях с врагом, теряли боевых товарищей, сердца их ожесточились в боях с врагом. Находиться в тылу врага, в постоянном движении, неимоверно трудно и опасно. Тем более, что леса здесь, в Чериковском районе, небольшие, легко прочесывамые не-мецкими и полицейскими карательными отрядами. Понятно, что партизаны всеми си-лами стремились прейти линию фронта и соединиться с Красной Армией. Нервы их бы-ли напряжены до предела. И вдруг – эта злополучная пулеметная очередь. И все же действия этого отряда, последовавшие за этим, по отношению к мирному населению деревни Журавель не заслуживают никакого оправдания. Ведь кроме четырех сожженых партизанами тогда домов полицейских, могла сгореть и вся деревня. Погибли невинные люди. Можно сказать, что этот отряд подорвал доверие журавельцев к партизанам не только на тот период времени, но еще и на послевоенный. Спустя много лет обида крестьян деревни осталась.

Пулемет опробовался в стрельбе днем, а вечером, когда в хатах готовились ко сну

после трудового дня, к деревне со стороны деревни Горки приближалась вереница кон-ников и конных тачанок с партизанами отряда. Были среди них и молодые девушки.

Моя бабушка Прасковья Николаевна Петербурцева в это время молилась перед иконой за своих воевавших на фронте троих сыновей, в том числе и за моего отца, кото-рый тогда уже, после лагеря смерти в Вязьме и побега в партизанский отряд, воевал на Смоленщине в составе Западного фронта (об этом родные знать не могли). Хата бабуш-ки была крайняя к дороге, идущей со стороны деревни Горки, поэтому первой заметила приближающуюся к деревне вереницу вооруженных людей дочь моей бабушки, моя тетя, Анна Михеевна Петербурцева. Она убежала и спряталась в ближайшем лесочке. В хате оставалась бабушка с 14-летней внучкой Марусей. Вдруг в дверь застучали: «Откры-вай!» Бабушка, не успев одеться, в длинной ночной льняной сорочке, открыла дверь. Один мужчина сразу устремился в каморку, где хранились продукты, а другой – в хату. Из продуктов ничего, кроме сушеной черники и сушеных груш не нашли, но забрали и это. В хате бабушке устроили допрос, мол, показывай, старуха, где тут в вашей деревне дома полицейских. - «Ничога я, дзетачки, ня ведаю» - говорила бабушка. Она догады-валась, что за этим последует и хотела брать грех на душу. Но партизаны не отступились. Один схватил ее за волосы и потащил на улицу, не дав одеться. Бабушка все равно не указала на дома полицейских. Тогда молодой партизан с силой толкнул ее в придорож-ный бурьян. Она упала лицом в крапиву, обожгла крапивой лицо. Партизаны пошли по деревне дальше и все же дома полицейских нашли. По очереди они подожгли дома полицейских зажигательными пулями. Дома сразу вспыхнули. В первом доме спряталась вся многочисленная семья полицейского: отец, мать, сам полицейский, трое его братьев и две сестры, младшей из которых было всего полгодика. Когда заполыхали стены, все выбрались на улицу через подкоп под печью, но спастись удалось не всем: мать получила смертельное ранение, отцу отстрелили правую руку, погиб и 17-летний брат полицейс-кого. Сам же виновник этой трагедии, полицейский, (он же и стрелял из пулемета в сто-рону партизан) убежал в сторону хутора. Там он и был застрелен партизанами. Отец его остался около умирающей матери, а младшие дети в ужасе побежали спасаться от выст-релов с горы на луг, подхватив на руки младшую 6-ме-сячную сестричку Варвару. Когда партизаны ушли, дети вернулись к пылающему дому и к отцу. Отец был в горе и кричал, чтобы дети бросили младшенькую в огонь, мол, она не выживет без матери. Но дети не сделали этого. Они выхаживали девочку, поили коровьим молоком, девочка Варвара выросла. После войны все четверо оставшихся в живых детей из этой семьи, включая и Варвару, уехали на Донбасс, где и сейчас живут. Отец же доживал в деревне один, от-строив себе маленький домик. Иногда летом приезжали дети и внуки. А тогда, в 43-м, всех журавельцев охватил страх того, что заполыхает огнем вся деревня. Люди стали выносить вещи из домов, пытались сбить огонь, залить его. Еще одна смерть потрясла деревню: была застрелена партизанами беременная женщина, на последнем месяце бере-менности. Это была жена другого полицейского, Евдокима Штукарева, красавица Нина. Она вынесла на улицу узел с одеждой, спасенной из горящего дома. Муж ее сбежал и спрятался неподалеку. В это время один из партизан попытался выхватить узел из рук женщины, та оказала сопротивление и была смертельно ранена. Когда партизаны ушли, люди видели, как ее муж, полицейский, оттащил умирающую жену подальше от горяще-го дома, к сараям и подложил ей под голову телогрейку. Женщина умерла, а ее муж-по-лицейский, скрылся в неизвестном направлении. До сих пор никто не знает его дальней-шей судьбы.

Когда пожар разгорелся сильнее, две женщины принесли икону Божьей Матери и с молитвой стали обносить каждый горящий дом. И произошло чудо: ветер утих, огонь поднялся столбом вверх, дома прогорели, крыши и головешки попадали внутрь пожарищ, и все кончилось. На следующий день хоронили мертвых. Приехали на телеге родители этой несчастной жены полицейского из деревни Соколовка и увезли ее хоро-нить в родную деревню.

Больше всего журавельцев потрясло, что подожгли деревню не немцы, а парти-заны. Этот отряд оставил о себе нехорошую память…

Вот как описывает это событие Михаил Григорьевич Миронов. Привожу дословно.

«В 1943 году, перед освобождением нашей деревни от оккупации, партизанское движение должно было соединиться с регулярными частями нашей армии. Путь их про-движения был намечен через Журавель. Однажды полицейские нашей деревни вытащили ручной пулемет из озера. Почистили, смазали и сделали пробную очередь в сторону Мо-настырька, где дислоцировались основные силы партизан. Это, по всей вероятности, бы-ло расценено, как признак сопротивления. Партизаны решили брать деревню штурмом, со стороны деревни Горки, предварительно заминировав дороги, ведущие к Журавлю. Налет партизан был внезапным. Сразу загорелись хаты полицейских, в том числе и бургомистра. Горели хаты, а люди спасали свое добро, и мы в том числе. Вытаскивали все, что было - запасы продовольствия, мешки с зерном и прочее. Партизаны, под предлогом показа дороги, ведущей через шоссе, увели с собой нашего соседа Аврамова Германа Ефимовича. Он больше не вернулся. Как потом выяснилось, при переходе шоссе, партизаны вступили в бой с немцами, и многие погибли, в том числе и Герман Аврамов.

Накануне этого события полицейский карательный гарнизон, располагавшийся в деревне Ушаки, перешел на сторону партизан. Но занимались они грабежом крестьян, по причине того, что немецкого довольствия уже не получали, а жить и кушать им хотелось.

В этом отряде был и мой двоюродный брат Константин. Его отец Ефим Азаренок из Ушаков разведывал, где можно поживиться продуктами, мясом. У нас они ночью застре-лили и унесли с собой свинью, которую мы откормили для себя. Подперли перед этим поленом нашу входную дверь. После освобождения района полицейские получили по заслугам, получив сроки заключения».

Утром следующего дня, после поджога партизанами хат полицейских, бургомистр Афанасьев Федор Демьянович в сопровождении другого полицейского поехал с докладом в Чериков, в немецкую комендатуру. Не доложить немцам о происшедшем он не имел права. Проезжая на телеге по дороге, ведущей из Журавля в Горки, в том месте дороги, где она называлась «Уручье», оба они случайно подорвались на мине, поставлен-ной накануне патизанами. Бургомистр погиб, его напарник получил легкое ранение. По-гиб и конь. Из немецкой комендатуры, приехали в деревню Журавель разбираться нем-цы. Теперь уже немцы требовали у жителей деревни ответа: кто указал на дома поли-цейских. Но люди не выдали никого, все молчали. Тогда немцы забрали и увезли с собой Ефима Щавликова, который числился у них осведомителем. Двое суток держали его в тюрьме Черикова, жестоко избивали, но он тоже ничего не сказал (а быть может, он и не знал, кто указал дома полицейских). Об этом человеке, Ефиме, необходимо сказать несколько слов, так как история жизни его – это сплошная трагедия. В молодости, в 1914 году, он был призван на империалистическую войну. Там он попал в немецкий плен (как впрочем и несколько других журавельцев, например, Михеенко Петр Иванович, Леонов Сергей Григорьевич). В немецком плену Ефим выучил немецкий разговорный язык, по-видал, как хорошо живется в сельской местности в капиталистической Германии немец-ким бауэрам (как правило, русских и белорусских военнопленных использовали, как рабочую силу, у немецких бауэров). Когда Ефим вернулся на родину, произошла рево-люция. В 1918 году в Чериковском уезде был произведен раздел помещичьей земли, и журавельцы получили по наделу земли. Жили хоть и очень бедно, но были собствен-никами своей земли, чему были рады и старались много работать, чтобы покончить с нищетой. В 1929 году началась коллективизация, в Журавле организовали один из пер-вых колхозов на Чериковщине - «Светлый шлях». Первым председателем колхоза стал двоюродный брат Ефима Василий Филиппович Щавликов. Постепенно все деревенские хозяйства вошли в колхоз – кто добровольно, кто силой, а кто и уехал в Сибирь, спасаясь от коллективизации и раскулачивания. Были и раскулаченные, хотя и небогатые люди. Их сослали в Казахстан. Ефим остался с семьей в деревне и оставался он единоличником («аднаасобникам» по-белорусски). И все же председатель колхоза, его двоюродный брат, Василий Филиппович Щавликов, выполняя волю партии, вынудил Ефима Щавликова, вступить в колхоз, лишив своей земли и нажитого добра. С тех пор посеялась между двоюродными братьями вражда не на жизнь, а на смерть. В 1941 году Василий Филиппович ушел в партизаны, но часто по ночам наведывался в Журавель, к семье. Осенью 1941 года, когда облетела листва с деревьев, лес стал прозрачным и в нем хоро-шо передавались звуки на расстояние, командир местного партизанского отряда Г.А.Хра-мович принял решение уйти из Чериковского района на период зимы в более густые ле-са. Тем более, что им не давал покоя полицейский гарнизон из ближайшей деревни Баку-новичи, которому немцы поставили задачу уничтожить партизан. Партизаны, ушли в конце октября 1941 года после того, как полицейский гарнизон из Ушаков взял их в кольцо на лугу между деревнями Монастырек и Мирогощь.. В этом тяжелом неравном бою были убиты несколько партизан, в том числе и комсомольская активистка из Чери-кова, связная отряда Надежда Слюнькина. Был ранен в ногу и командир отряда Храмо-вич. Уходил отряд Храмовича из этих мест до осени 1942 года. Василию Филипповичу Щавликову, бывшему тогда заместителем командира отряда, приказано было остаться в районе и затаиться. До декабря 1941 года он прожил в лесу. Ночевать в деревне он опа-сался, а чаще всего ночевал в будке на своей бывшей пасеке, стоявшей в лесу. Ефим ста-рался выследить Василия, но долго ему этого не удавалось. Как рассказывает сын Васи-лия Филипповича Виктор Васильевич, проживающий сейчас в Гомеле, дважды их семью – мать и их с младшим братом Владимиром (старший Иван воевал) – немцы возили на легковой машине в гестапо Черикова на допрос. Но бить не били. Однажды две жура-вельских девочки решили полакомиться остатками меда из пасеки Василия Филиппо-вича (а пасеку немцы разграбили еще в первый месяц оккупации). Дети Журавля, посто-янно голодавшие, привыкли не бояться, промышляя в поисках пищи по лесу. Девчушки подошли в сумерках к пасеке и увидали свет в окне будки. Заглянув в окошко, увидали в нем Василия Филипповича Щавликова, обросшего длинной черной бородой. Он сидел за столом и чистил два разобранных пистолета. Дома одна из девочек поделилась с мате-рью, та приказали девочкам молчать об увиденном, чтобы не пострадали близкие.

До декабря 1941 года Василий Щавликов прожил в лесу, в своей будке на пасеке.  Там он сильно простудился и пришел домой, чтобы попариться в бане. В этот момент его и выследил Ефим и выдал немцам. Ночью за Василием Филипповичем приехали, чтобы арестовать его. Ему удалось бежать из своего дома через окно. Он перешел по льду Сож и укрылся в деревнях Краснопольского района, где раньше дислоцировался его отряд и оствались его знакомые. Его и там выследили и выдали немцам местные поли-цейские. Василий Филиппович Щавликов был убит в перестрелке около деревни Дра-гунские Хутора (теперь Краснопольского района). Мертвого, его погрузили на телегу и привезли в Чериковскую комендатуру. Как рассказывает его сын Виктор, их с братом и матерью привозили в Чериков на опознание отца. Несколько суток немцы не разрешали его хоронить, труп его начал разлагаться, отслоилась борода вместе с кожей лица. Потом жена Евдокия Степановна Щавликова получила разрешение на похороны, запрягла коня, привезла труп мужа и похоронила его в деревне Журавель. В 1949-м году над его моги-лой военкомат Черикова установил памятный обелиск. Старший его сын Иван Щавликов погиб на войне. Василию Филипповичу Щавликову посвящена заметка в книге «Память» на стр.619, там же его фото.

После гибели Василия Филипповича Щавликова партизаны стремились отомстить Ефиму Щавликову за смерть Василия Филипповича. Скорее всего, это были партизаны из отряда отряда Храмовича, который возвратился в эти края осенью 1942 г. по приказу штаба партизанского движения. Ефим был очень осторожен. До 1943 года ему удавалось скрываться. На случай партизанской засады он выкопал траншею под окном, выходящим на заднюю часть двора, к огородам. В случае опасности он мог бы огородами убежать в лес. Партизаны узнали об этом и устроили у траншеи засаду. Одни постучали в его дверь, а другие караулили Ефима у траншеи, когда он попытался сбежать. Его схватили, связали, поместили в мешок. После этого его расстреляли на болоте за деревней Монастырек. Так свершилось возмездие. Произошло это накануне освобождения района.

Среди жителей деревни Журавель во время последней войны были погибшие лю-ди, которых можно назвать истинными патриотами, несмотря на то, что они не воевали в действующей армии и не воевали в партизанском отряде. Имена их не упоминаются в до-несениях и сводках партизанских отрядов по соображениям конспирации. Только пос-ле войны, когда руководители партизанских отрядов напишут свои воспоминания, они, быть может, и упомянут тех, кто им скрытно помогал. Но не всех. Всех запомнить и со-хранить в памяти партизаны были не в силах, учитывая сложность их жизни и множес-тво встречавшихся на боевом пути людей. А вот односельчане вспоминают. Но воспоми-нания эти чаще всего противоречивы, они исходят из того, что лежит на поверхности, иногда принимают на веру немецкую пропаганду.

Вот так получилось и с Михеенко Степаном Ананьевичем, братом Михеенко Феоктиста Ананьевича, дядей Змитока Михеенко. По официальной версии, объявленной немцами, он был расстрелян фашистами за мародерство, якобы, украл седло от коня у бургомистра деревни. Когда его арестовывали, он шел по улице и кричал: «Передайте, что я арестован за кражу седла! Меня погубило седло!» Его забрали в комендатуру Че-рикова и там несколько дней избивали на допросах. Его дочь Лидия собрала подписи у деревенских жителей на заявлении, в котором утверждалась непричастность Степана Ананьевича к краже седла. Однако, через несколько дней после ареста, Михеенко Степан Ананьевич был расстрелян фашистами на краю бальшого рва у деревни Гроново, что недалеко от Черикова. У этого рва расстреливали чериковских подпольщиков и других мирных жителей. Их было там расстреляно несколько сот человек. Сразу похоронить Степана Михеенко не разрешали, как и Щавликова Василия Филипповича. Жена Анна Ефимовна смогла похоронить мужа только спустя два дня. И только спустя десятилетия Анна Ефимовна Михеенко рассказала своему племяннику Владимиру Федоровичу Романенко, за что же был все таки расстрелян фашистами ее муж, и чего они добивались от него на допросах. Ну не признания же в краже седла? Ведь он объявил об этом сам, когда его арестовывали. Скорее всего, хотел отвести беду от семьи, оговорив себя. Вот о чем поведала племяннику Анна Ефимовна Романенко.

Во время немецкой оккупации, в один из поздних вечеров, в хату Степана и Ганны постучали. Стояла хата как раз на краю деревни. Под окном стояли пять человек. Повидимому, это были или партизаны или их связные, Степан знал их. Хозяева впусти-ли этих людей, накормили вареной картошкой и уложили спать, чтобы спустя пару часов, глубокой ночью, показать им дорогу в нужном направлении. (Возможно, это были люди от скрывавшегося Василия Щавликова. Говорят, что он пытался собрать новый отряд, но у него ничего не вышло). Вдруг послышался шум мотоциклов, и к этому крайнему дому подъехали немцы. Пока хозяин возился с дверными запорами, хозяйка прятала своих «под мост в сенцах» - в картофельную яму под полом сенец, положив их прямо на кар-тошку. Немцы, войдя в хату, вознамерились расположиться здесь на ночлег. Они прика-зали хозяйке приготовить ужин, а сами внесли в хату охапки соломы, бросили их на пол в комнате, накрыли солому сверху плащ-палатками – это были их постели. Во дворе немцы выставили часового. Анна Ефимовна вновь отварила чугунок картошки в мундире, теперь уже немцам. Немцы поели и уснули. Хозяева, обеспокоенные такой сложной ситуацией, вышли в сенцы. Все бы ничего, да из-под пола время от времени доносилось тихое покашливание одного из наших. По-видимому, он был простужен. Это становилось опасным. Людей необходимо было тайно вывести из дома, но как? Во дворе дежурит немецкий часовой. Тогда Степан Ананьевич велел жене взять побольше женских юбок и платков и спуститься с корзинами в яму к нашим, переодеть их, загрузить корзину картошкой и по одному выпускать на огород, обманув часового. Как будто бы хозяйка выносит картошку в огород и ссыпает в копец (бурт). Так и сделали. Немецкий часовой в темноте принял темные фигуры в юбках за одну единственную хозяйку. Мужчины проползли в близко расположенный лес, переждали там, а потом, когда уехали немцы, Степан Анань-евич вывел их в нужном направлении. Однако, ему не повезло: его выдал немцам кто-то из деревенских. Степана Ананьевича арестовали. Скорее всего, выкрикивая соседям : «Передайте жене, что меня погубило седло», он отводил от семьи подозрение, выдавая себя за мародера. Но мародера немцы не стали бы бить два дня на допросах, да и какое дело немцам до того, что белорус украл у белоруса какую-то вещь. Скорее всего, они добивались выдачи подпольщиков. Похоронен был Степан Ананьевич женой Анной Ефимовной в Журавле спустя двое суток после рас-стрела, как только разрешили немцы. Еще его жена рассказывала племяннику, что муж был связан с партизанами. Это вполне вероятно, ведь подпольщики к незнакомому человеку бы не постучали, не стали бы рисковать. Так погиб один из многих белорусов, не упомянутый связник-патриот. Возможно, кто-то из подпольщиков, ушедших тогда из его дома живыми, и вспоминал его добрым словом. Но мы подробностей уже не узнаем. Владимир Романенко, его племянник, утверждает, что видел упоминание имени дяди, как партизанского связного, в одной из книг, написанной о войне, но что это была за книга, он не помнит.

Хочется также рассказать о своем двоюродном дяде Яскевиче Иване Леонтьевиче. Родом он из соседней деревне Ушаки, что на левом берегу Сожа, но мать его, Хов-ра Степановна Петербурцева (по мужу Яскевич) – журавельская уроженка, сестра моего деда Михея Степановича Петербурцева. Деревня Ушаки была полностью сожжена нем-цами в отместку за разгром партизанами ушаковского полицейского гарнизона, люди жи-ли в землянках. Когда только-только освободили Чериковский район, ушаковцы жили в землянках и очень боялись немецких самолетов – Ушаки немцы часто бомбили. Дядя Иван, был штурманом военной авиации и всю войну он летал на легком бомбардиров-щике ПО-2. Он садил самолет на территории партизанских отрядов в тылу немцев, сбра-сывал в тыл диверсионные группы, грузы партизанам. И вот, после освобождениия Чериковского района, ему не терпелось подать о себе весточку матери с воздуха. Узнав, что Ушаки освободили, он попросился на это направление, заготовил передачку для ма-тери и сбросил ее как раз над деревней вместе с письмом, привязав к камню. Ушаковцы, и мать его Ховра Степановна Яскевич, в страхе попрятались в щели, приняв его самолет за немецкий Немецкие бомбежки накануне освобождения были часты. И только один дед осмелился поднять с земли груз. Прочев записку, он закричал: «Ховра, выходи! Твой сын пролетел!» Эту историю я слышала с детства неоднократно в Журавле от своей тети Анюты, но считала ее небылицей. А вот жена покойного дяди Ивана подтвердила ее под-линность. Дядя Иван был всегда смекалистый, еще с тех пор, как они будучи школь-ни-ками, до войны, жили с моим отцом на квартире у своей тети Парасьи в Черикове. Иван незаметно таскал с чердака тетушкины яблоки. Он смолоду выбрал профессию военного летчика, учился в летных училищах до войны в Торжке, Харькове, Краснодаре. Летал всю войну на ПО-2, да и после войны на них же. Только когда пришла пора более совре-менных самолетов, уволился в запас и до самой смерти работал на минском автозаводе. Дружба их с отцом как началась в 1927 году, так и продолжалась всю жизнь, с переры-вом на войну, вплоть до смерти дяди Ивана в 1978 году.

Много горя повидали фронтовики, многих друзей схоронили на фронте. Большин- ства уже и самих фронтовиков нет в живых. А тех бывших фронтовиков, кто жив сейчас, забрали родственники после так называемого «свободного отселения» жителей деревни Журавель. Очень жаль, что не успели мы расспросить их вовремя о их фронтовом пути. А ведь каждый из них за эти 2-4 фронтовых года прожил жизнь, вмещающую несколько жиз-ней. Вот, например, мой родной дядя Петербурцев Степан Михеевич, 1906 года рождения, старший из троих братьев Петербурцевых (Михеевичей). Был призван в 1941-м, в первую мобилизацию. В начале войны попал в окружение, пытался выйти из него со своими одно-полчанами, поначалу попытки были неудачными. Решили предпринять последнюю попыт-ку и ночью прорваться через линию фронта с боем, пока есть патроны. Перед самым про-рывом, ночью, они стали совещаться в сарае одной деревни: как быть? Или прорываться и, возможно, погибнуть, или повернуть на Запад и скрытно вернуться в родные деревни. Но это означало бы, возможно, или быть расстрелянным, или пойти на службу к немцам. Сте-пан Михеевич выбрал первое – прорыв через линию фронта. Ему повезло - его не убили при прорыве через линию фронта. Он воевал и дальше. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». Вернулся домой на костылях, без ноги и с покалеченной правой рукой. Ранение получил он в Северной Осетии, когда будучи связистом, забрасывал провода связи на сосну. Он спрыгнул с сосны и задел «растяжку» мины, произошел взрыв. Осколками мины ему оторвало правую ногу и взрывной волной сильно отбросило правую руку. Ногу ему ампутировали ниже колена в госпитале города Орджоникидзе. Вот и все, что мы знаем. Как он перешел линию фронта, где довелось ему воевать в 41-43 годах? За что получил ордена и медаль? Человек он был молчаливый, без расспросов о войне не рассказывал, а мы не интересовались. Что-то пытался писать и прятал в своем сундучке, стесняясь своей малограмотности. После войны до конца своей жизни жил он в деревне Журавель, ездил на инвалидной машинке с брезентовым верхом, на ней же перевозил сено с луга, прицепив к машинке прицеп. Стал одним из лучших рыбаков, пасечников, садоводов в своей деревне. Косил, пилил и колол дрова, строил, работал по дереву, плел сети, сучил нитки для сетей одной левой здоровой рукой, до конца жизни ходил на самодельной «деревяшке». Умер в 1988 году, а мы так ничего у него не расспро-сили о войне - ни дети, ни племянники, ни внуки.

  Ф.1.  Второй мой дядя, Петербурцев Егор Михеевич, 1914 года рождения, средний из троих братьев. Родился и вырос он в деревне Журавель. Позже в 1934 году, переехал в деревню Лобановка, Чериковского района, где до начала войны жил и работал монтером почтовой связи, женился на работнице почты, лобановской девушке. Воспитывали сына Николая, а в мае 1941 года его жена родила дочь Евгению, как раз накануне войны. В этот период Егор Михеевич был послан работать в Западную Украину начальником поч-ты в город Бережаны, Тернопольской области. Это было повышение, мать гордилась им. С первых дней войны пришлось вернулся в Лобановку. По рассказам родственников, ему и начальнику Чериковкого почтового отделения Ивашкову было поручено эвакуировать в тыл оборудование почтовой связи. После этого он был мобилизован чериковским воен-коматом на фронт. Провожали его в Черикове 13-летние племянницы-одногодки Мария Мамекина и Евгения Петербурцева (дочь его брата Степана). Они сейчас живы и помнят эти проводы. С войны он не вернулся. Сын его Николай и сейчас проживает в деревне Лобановка в родительском доме, рядом с довоенным зданием почты, где работал его отец и где родители познакомились. Когда отец уходил в последний раз из дома, чтобы не вернуться, сыну Коле было 6 лет с небольшим, дочке Жене - 2 месяца. Николай помнит отца смутно, как во сне. Помнит, что на прощанье обнял его за ноги и плакал. В середине июля 41-го в Лобановку вошли немцы. Поддерживали эту семью во время оккупации родители жены дяди Егора. Однажды вся их семья была схвачена полицаями и посажена в сарай под замок. Наутро всю семью дяди Егора (жену и детей, тестя и тещу) полицаи собирались расстрелять, как семью красноармейца. По-видимому, арестованы были еще и другие лобановские семьи военнослужащих Красной Армии. Утром партизаны произ-вели налет на деревню и освободили осужденных. Семья дяди была спасена. Хоть голо-дали все эти годы, но выжили. Жена дяди Егора Ольга ничего не знала о муже до 1944 года, очень его любила и ждала. Дядя Егор был очень красивый и добрый. Все думала она – вот вернется муж, и станет им полегче жить. Надеждам этим не суждено было сбыться: осенью 1944 года, в семью пришло извещение от военкомата: «Ваш муж Петер-бурцев Егор Михеевич, 1914 г. рождения, уроженец деревни Журавель Чериковского района Могилевской области, рядовой, красноармеец, стрелок, пропал без вести в августе 1944 года». С трудом пережила Ольга эту горестную весть и уже было, смирилась с поло-жением вдовы. Как вдруг почтальон принес ей письмо от мужа. Случилось это в конце 1944 г. Конверт этого письма был со множеством штемпелей полевых почт. Это говорило о том, что письмо очень долго блуждало по полевым почтам. Прочтя письмо, она поняла, что оно было предсмертное. В этом письме дядя Егор прощался с семьей перед каким-то решительным боем, напутствовал жену растить детей. В письме была крошечная фото-графия дяди Егора, где он снят в телогрейке военного образца 1943 года, с ремнем через плечо. А на воротнике гимнастерки – значок воинского подразделения связи. На обороте фотографии – надпись «На долгую память жене и детям». Письмо было прощальное. В последующие дни тетя Ольга часто доставала это письмо и фотографию, перечитывала письмо и горько рыдала. Десятилетний сын Ольги Николай не мог вынести этого и од-нажды, вырвав из рук матери это письмо и фотографию и бросил их в горящую печь. Тетя Оля успела выхватить из огня только фотографию дяди Егора. Теперь и извещение военкомата и фотография вот уже более 60-ти лет хранятся у его дочери Евгении, прожи-вающей в Слониме. Евгения Егоровна очень похожа на отца, которого ей запомнить не довелось. Фамилия их отца, а моего дяди, Петербурцева Егора Михеевича приводится в книге «Память» в списке павших из деревни Лобановка, а также увековечена в числе других, на памятнике павших уроженцев этой же деревни. Давно уже нет в живых тети Ольги, стали вдовыми и дети Егора, но они остались очень дружны между собой. Евге-ния приезжает каждое лето к Николаю в Лобановку, в родительский дом. Помогает ему по хозяйству, поддерживает его. На столе в доме у каждого из них есть увеличенные фо-тографии отца. Он погиб совсем молодым, в 30-летнем возрасте. Рядом с родительским домом – заколоченное старое здание почты, где их родители познакомились. Рядом же с домом и памятник погибшим жителям Лобановки.

 А вот еще одна история о трагическом эпизоде войны, касающаяся житель-ницы деревни Журавель. Речь пойдет о судьбе Полины Феоктистовны Михеенко, родной сестры Змитрока Феоктистовича Михеенко. Так получилось, что вскоре после войны вы-шла она замуж за вдовца из соседней деревни Монастырек Александра Никеенко, когда он вернулся с войны. Когда он был на фронте, его первая жена была казнена полицаями в деревне Монастырек. Она помогала партизанам - пекла для них хлеб, рискуя не только своей жизнью, но и жизнями своего трехлетнего сына и свекра (деревенская кличка свек-ра была Дрозд). Какой-то негодяй выдал ее, она была арестована полицаями из полицейс-кого гарнизона соседней деревни (Ушаки или Бакуновичи) и подвергнута страшным пыт-кам. Ей отрезали уши, выкололи глаза. Но она не выдала никого. После двух дней пыток ее повесили. Одновременно с ней была повешена 13-летняя девочка из этой деревни, вина которой была только в том, что она читала книгу с портретом Сталина, когда поли-цейские делали облаву. Сынишка Александра Никеенко, Саша, остался с дедушкой, пока не вернулся с фронта отец. Печальным было его возвращение, как в той песне поется: 

Не осуждай меня, Прасковья

Что я пришел к тебе живой.

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,

 Но не сойтись вовеки нам.

И пил солдат из медной кружки

Вино с печалью пополам.

 Горюй, не горюй по погибшей жене, ее не вернешь, а хозяйка в доме и мать ребенку нужна. Полина Феоктистовна Михеенко дала согласие выйти замуж за Александра Нике-нко и преехала из Журавля в Монастырек. С мужем прожили они недолго – всего 8 лет. Он забо-лел туберкулезом и умер – сказались военные лишения и переживания за погибшую жену. Полина Феоктистовна больше замуж не вышла. Своих детей у нее не было, и она посвятила себя приемному сыну и свекру. Когда сын подрос, отслужил действительную службу в Таллинне, в морфлоте. Он остался в этом городе, женился, получил комнатушку. Приехал в деревню Монастырек, чтобы забрать к себе Полину Феоктистовну. Но она пе- ре-ехала к сыну в Таллин только тогда, когда старый Дрозд (свекор) умер. Сын тоже не про-жил долго и умер в молодом возрасте. После этого Полина Феоктистовна помогла встать на ноги своим племянникам, детям брата Змитрока Феоктистовича Михеенко.  Трое детей брата переехали из деревни Журавель к ней в Таллинн, выучились и завели  свои семьи. Ее уже тоже не стало.

Еще одна история времен оккупации Журавля. История Григория Емельяно-вича Миронова, отца Михаила Миронова. В целях пропаганды «нового немецкого по-рядка» его под угрозой репрессий заставили его поставить подпись под «письмом Гит-леру» в газетенку, издаваемую оккупантами в Черикове. У Григория не было выбора.  Дочь Лидию угнали в Германию на принудительные работы – то ли вернется - то ли  нет. Дома жена и еще трое детей. Он рассудил, что от его согласия невинные люди не пострадают и подписал это проклятое письмо под нажимом немцев. В 1949-м Григория арестовали, припомнив это письмо. Ему довелось познать и испытать все ужасы сталин-ских застенков. Допросы сопровождались избиением и пытками. Он то сознавался, то  не признавал своей вины. Совершенно больного, его, наконец, отпустили домой уми-  рать. Родились у них «послевоенные» Татьяна и Людмила. Прожил Григорий Емелья- нович Миронов после заключения совсем недолго, несколько месяцев. Посмертно он  был реабилитирован. Его сын Михаил Григорьевич Миронов с болью в душе повест-  вует о трагической судьбе отца:

«Помню, как во время оккупации собрались мужики, в том числе и бургомистр со старостой, на горке под сосной с аистами. О чем-то толковали, что-то писали. По всей веро-ятности, писали это злополучное «письмо». Там же присутствовали и полицейс-  кие и немец, приехавший из Черикова. Все мужики подписывали это письмо. Больше никто об этом ничего не говорил. Однажды в 1949 году я прихожу с работы и узнаю,  что отца забрали. Долго он находился под арестом в Черикове, а потом его судили су-  дом «тройки» в Могилеве и дали 8 лет. В здании суда я был, но на сам процесс меня не пустили, судил трибунал. Свидетелями были двое наших односельчан, но они умолчали, не сказав мне, в чем обвиняли отца. В 1953 году, после смерти Сталина по лагерям приступили к работе комиссии, но против отца еще что-то нашли, и он был освобожден только в начале 1955 года, а в конце этого года он умер. Впоследствии он был полностью реабилитирован посмертно».

Если вы заметили ошибку в тексте, пожалуйста, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.